Глава 13. Плата

Ноэ приняла нас у своего костра, хотя ночью старейшин не тревожат.

Она сидела на чурбаке с непокрытой головой, и седые волосы у нее были распущены, и от этого она выглядела не старшей круга, а просто старой женщиной, которой не дали лечь.

– Отменить нельзя, – сказала она, выслушав Рину до конца. – Не потому, что я не хочу. Приговор вынесен пятью голосами при костре, шесть кланов слышали. Отменить его может только круг, а круг соберется не раньше весны, и к весне ваш альфа успеет умереть от старости в чужой яме, а Разлом успеет пойти на юг.

– Двести человек, старшая.

– Я слышала. – Ноэ смотрела в огонь. – Я сорок лет сижу на этом камне и знаю ровно одну вещь про приговоры: их нельзя откладывать, потому что за ночь всегда находится десять причин не делать то, что решено при свете. Дайте мне выход, который не рушит круг, и я его возьму. Обеими руками.

– Есть один, – сказала Рина. – Осужденный снимает клятву сам. Живой, добровольно, при свидетелях. Тогда к рассвету она уже никого не держит, и круг может делать свое дело.

– Тогда идите и просите, – сказала Ноэ. – Это не запрещено.

К столбу меня повели трое: двое от Красной Осоки и Марек, которому позволили как сопровождающему.

Готта держали не у столба, а в яме за камнями, накрытой решеткой, и это было милосерднее и хуже одновременно. Он сидел внизу на соломе, и когда решетку сдвинули и свет фонаря упал вниз, он поднял голову без всякого удивления.

– Быстро ты, – сказал он. – Я думал, до полуночи протянешь.

Я села на край ямы. Я не собиралась садиться, но ноги решили сами.

– Ты знаешь, зачем я пришла.

– Знаю. – Он потянулся, устраиваясь удобнее, как человек, у которого впереди приятный разговор. – Клятва. Двести глоток. Ваша целительница все правильно тебе рассказала, она умная женщина, я хотел ее переманить лет десять назад.

– Сними ее.

– И что мне за это будет?

– Ничего, – сказала я. – Тебя казнят на рассвете в любом случае.

– Вот видишь. – Он развел руками. – Ты даже торговаться не умеешь. Двадцать два года у меня под носом и не научилась.

Я молчала. Я знала, что он будет говорить, пока ему интересно, и что перебивать его бесполезно.

– Хорошо, – сказал Готт. – Одно условие. Скажи мне отец. Один раз, вслух, чтобы я слышал.

Марек за моей спиной шевельнулся.

Я сидела на краю ямы и смотрела на человека, который двадцать два года был всей моей жизнью, и понимала, что это слово ничего мне не стоит. Совсем ничего. Оно даже не было ложью: родовая книга лежала на камне у костра, и круг ее прочел вслух.

– Отец, – сказала я.

Он смотрел на меня снизу очень долго. Фонарь качался, и тень от решетки ходила по его лицу полосами.

– Нет, – сказал он.

– Что?

– Нет. Не сниму. – Он улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, которую я у него видела. – Я передумал. Я хотел услышать, скажешь ты или нет, и ты сказала, и теперь ты всю жизнь будешь помнить, что сказала это зря. Вот, собственно, и все, что у меня осталось. Ты уж не жадничай.

Марек шагнул вперед. Я подняла руку, и он остановился.

– Двести человек, – сказала я. – Твоих. Ты их растил.

– Я их держал. – Готт улегся на солому и заложил руки за голову. – Держал двадцать лет, и они ходили ровно, и ни один не вякнул. Пусть уходят со мной, раз я ухожу. Это честно. Я так решил.

Я поднялась.

– У тебя нет ни одной причины, – сказала я. – Даже плохой.

– У меня есть причина. – Он зевнул. – Просто она тебе не понравится. Я не хочу, чтобы после меня было хорошо.

Мы шли обратно между камнями, и Марек молчал полдороги, а потом сказал:

– Пятнадцать лет я говорю, что не люблю альф. Сегодня я понял, что был неточен. – Он сплюнул. – Я не люблю таких.

Дарен ждал меня у нашего костра, и Рина, и Лукас, и Ирма, которая сидела чуть в стороне, поджав ноги, и грела руки.

– Он отказался, – сказала я.

Никто не удивился.

Ирма подняла голову.

– Тогда перенятие, – сказала она. – Я знаю обряд. Я его никогда не делала, но я знаю его наизусть, потому что тридцать лет думала, как исправить то, что натворила.

– Нет, – сказал Дарен.

– Дарен.

– Нет. – Он не смотрел на меня. Он смотрел в огонь, и голос у него был совершенно ровный, и от этой ровности мне стало страшно. – Рина сказала: плата. Что она возьмет, никто не знает заранее. Ты предлагаешь мне стоять и смотреть, как из тебя вынимают неизвестно что за двести человек, которые вчера шли тебя убивать.

– Не они шли. Им велели.

– Мне все равно, кто велел.

– Знаю, – сказала я. – Мне не все равно.

Он наконец поднял глаза.

– Скажи мне, что есть другой способ, – попросила я. – Просто скажи. Я послушаю. Я устала, я два дня стою на середине круга, и если ты сейчас придумаешь способ, я лягу спать и буду тебе благодарна всю жизнь.

Он молчал.

Лукас очень тихо сказал в сторону:

– Другого нет. Я всю ночь искал. У меня четыре листа исписаны.

Дарен встал и отошел от костра в темноту, и я пошла за ним, потому что нить тащила меня туда, как на веревке.

Он стоял к спиной к лагерю, и плечи у него были опущены, и я впервые видела его таким.

– В лесу я поставил тебе метку, потому что мне было интересно, – сказал он. – Я так себе это объяснил. Интересно посмотреть, что она будет делать дальше. – Он повернулся. – А потом ты стала делать, и каждый раз это стоило мне ровно вдвое дороже, чем я готов был платить. Каждый раз, Майя. Ты как проценты, которые растут быстрее долга.

– Я не просила.

– В том и дело, что не просила. – Он взял мое лицо в ладони, и руки у него были горячие. – Я не умею отпускать. Я говорил тебе. Но я, кажется, научусь, потому что иначе я тебя потеряю не завтра, а прямо сейчас, и это будет моя работа, а не чужая.

Я стояла и держалась за его запястья.

– Скажи это словами, – попросила я. – Как тогда, на поленнице.

– Я люблю тебя, – сказал Дарен. – Я понял это в ту ночь, когда ты стояла босая на ледяной траве и объясняла всему двору, что не будешь торговаться за собственную шкуру. Я тринадцать лет держал клан и ни разу не сказал этих слов ни одному живому существу, и, судя по всему, я сказал их первый раз человеку, который через четыре часа ляжет под нож.

Я поцеловала его.

Я не умела целоваться, и он это понял через секунду, и все равно это было лучшее, что случилось со мной за двадцать два года. Он держал меня так, как держат то, что уже начали отпускать, и я чувствовала через нить все сразу: ярость, страх, нежность и упрямую, злую надежду, которая у него никак не хотела умирать.

– Если она возьмет метку, – сказала я ему в плечо, – я тебя все равно найду. Я нашла дорогу сюда за двадцать два года. Второй раз будет быстрее.

– Не смешно.

– Немного смешно.

Обряд делали за час до рассвета, у среднего камня, при круге.

Ноэ разбудила всех пятерых, и они сидели на своих камнях в наброшенных плащах, невыспавшиеся и молчаливые, и писец записывал. Ирма велела развести огонь заново и принести воды. Готта подняли из ямы и поставили в десяти шагах под охраной, потому что для обряда нужна была кровь того, кто клятву положил, и это была единственная часть, которую он не мог у нас отнять.

Он смотрел на все это с интересом. До самого конца ему было интересно.

– Слушай меня, – сказала Ирма, усадив меня на землю у камня. – Я скажу один раз. Ты берешь на себя чужой замок, целиком, со всех разом. Он войдет и станет искать, чем расплатиться. Не держись ни за что. Слышишь? Если ты вцепишься в то, что тебе дорого, он вцепится туда же, и вы порвете это пополам, и тогда я тебя не соберу. Отпусти все. Пусть берет что хочет.

– А если он возьмет зверя?

– Тогда возьмет зверя, – сказала Ирма. – Ты его двадцать два года не имела и как-то жила.

Она надрезала мне ладонь. Потом подошла к Готту, и двое от Красной Осоки держали его за руки, и он не сопротивлялся, только сказал что-то тихо, чего я не расслышала, и Ирма ответила ему одним словом, от которого он перестал улыбаться.

Она смешала кровь в плошке, добавила воды, накрыла ладонью и начала говорить.

Слова были не наши. Они были старше всех трех территорий, и я не поняла ни одного, зато поняла другое: они были похожи на счет. Она считала. Долго, монотонно, и с каждым десятком воздух вокруг камня становился гуще.

Потом она приложила плошку к моим губам.

Я выпила.

Это было как проглотить горсть холодных гвоздей.

Оно вошло сразу и целиком. Я почувствовала, как в меня втягивается что-то огромное, чужое и очень занятое, как будто в маленькую комнату разом внесли двести чужих сундуков. У меня перед глазами пошли лица, которых я никогда не видела: старуха у печи, мальчишка с котлом, женщина, кормящая ребенка, мужчина, точащий косу, десятки, сотни, и каждое лицо на секунду становилось моим, и с каждого что-то снималось и переходило ко мне.

По холму пошел звук.

Я слышала его сквозь то, что творилось внутри: двести человек в лагере Серебряного Дуба сделали вдох. Одновременно. Так вдыхают, когда наконец вынимают из воды.

А потом оно стало искать плату.

Я почувствовала, как оно двигается во мне, деловито, без злости, как рука в чужом мешке. Оно потрогало метку и прошло мимо, потому что метку ставил альфа, а альфы старше клятв. Оно спустилось глубже, туда, где спала белая, и я едва не вцепилась, и вспомнила Ирму, и разжалась, и оно потрогало ее тоже и не взяло.

И тогда оно поднялось обратно к горлу.

Я успела понять, что оно нашло, за половину удара сердца до того, как оно взяло.

Не зверя. Не метку. Не память, не разум, не жизнь.

Голос.

Двадцать два года я была единственным ртом на трех территориях, который мог сказать правду. Три недели назад меня выбросили в лес именно за это. Вчера я стояла на середине круга и говорила два часа подряд, и шесть кланов молчали и слушали. Оно посмотрело на меня всю целиком и выбрало самое сильное, что во мне было, и это оказался не зверь и не любовь.

Что-то мягко закрылось.

Без боли. Без хрипа. Просто где-то в горле щелкнула маленькая дверца, и стало тихо.

Я открыла рот и попробовала позвать Дарена.

Ничего.

Ни звука, ни шепота, ни сипа. Воздух шел, горло работало, губы двигались, а звука не было, как будто его никогда и не изобретали.

Ирма положила ладонь мне на лоб и держала долго, потом убрала.

– Взяла, – сказала она хрипло. – Все, круг. Клятвы больше нет ни на ком.

Дарен уже стоял на коленях рядом. Он держал меня за плечи, а я смотрела на него и не могла сказать ни одного слова, и он читал по моему лицу и, кажется, по нити тоже, и лицо у него делалось все страшнее.

– Рина, – сказал он.

Рина проверила мне горло, глаза, пульс. Отняла руки.

– Цела, – сказала она. – Все цело. Просто голоса больше нет. – Она посмотрела на меня, и по лицу у нее текло. – Она отдала голос, Дарен. Значит, он и был в ней самым сильным. Клятва не ошибается, она берет лучшее.

Небо над Валунами стало серым.

Бранд от Красной Осоки поднялся со своего камня, потому что рука круга в этот год была его.

Я не стала смотреть и не стала отворачиваться, я просто сидела на земле и держалась за Дарена, и слышала все: шаги, короткую фразу Ноэ про приговор, тишину. Потом один звук, очень будничный.

Готт умер молча. Ему не дали последнего слова, потому что последнее слово он уже сказал вчера, при всех, и его записали.

А потом лагерь Серебряного Дуба заговорил.

Это началось как гул и за минуту стало похоже на прорванную плотину. Двести человек, у которых двадцать лет в горле стоял чужой замок, заговорили все разом, перебивая друг друга, крича, плача, хватая за рукава старейшин и вываливая на них то, что копилось годами. Писец Ноэ сломал перо и побежал за вторым.

Кейна сняли с цепи, и он стоял, растирая грудь, и первое, что он сделал, это спросил, где его дочь.

А Финн выбежал на середину круга, встал у камня и заорал на весь холм:

– Финн, из стаи Серебряного Дуба! Нам сказали в казарме перед выходом, что омегу можно не привозить живой!

И услышал сам себя.

И сел на землю, потому что у него подкосились ноги.

Ноэ дала всем накричаться. Она сидела и ждала, пока волна схлынет, и когда холм наконец начал стихать, поднялась и повернулась туда, где на земле у среднего камня сидела я.

– Лунная волчица, – сказала она. – Серебряный Дуб остался без альфы, и в нем двести человек, которых надо куда-то деть до снега. По праву крови ты единственная наследница этого дома. Круг ждет твоего слова.

Шесть кланов повернулись ко мне.

Я поднялась на ноги, стряхнула с колен землю и открыла рот.