Глава 13. Плата

Ноэ приняла нас у своего костра, хотя ночью старейшин не тревожат.

Она сидела на чурбаке с непокрытой головой, и седые волосы у нее были распущены, и от этого она выглядела не старшей круга, а просто старой женщиной, которой не дали лечь.

— Отменить нельзя, — сказала она, выслушав Рину до конца. — Не потому, что я не хочу. Приговор вынесен пятью голосами при костре, шесть кланов слышали. Отменить его может только круг, а круг соберется не раньше весны, и к весне ваш альфа успеет умереть от старости в чужой яме, а Разлом успеет пойти на юг.

— Двести человек, старшая.

— Я слышала. — Ноэ смотрела в огонь. — Я сорок лет сижу на этом камне и знаю ровно одну вещь про приговоры: их нельзя откладывать, потому что за ночь всегда находится десять причин не делать то, что решено при свете. Дайте мне выход, который не рушит круг, и я его возьму. Обеими руками.

— Есть один, — сказала Рина. — Осужденный снимает клятву сам. Живой, добровольно, при свидетелях. Тогда к рассвету она уже никого не держит, и круг может делать свое дело.

— Тогда идите и просите, — сказала Ноэ. — Это не запрещено.

К столбу меня повели трое: двое от Красной Осоки и Марек, которому позволили как сопровождающему.

Готта держали не у столба, а в яме за камнями, накрытой решеткой, и это было милосерднее и хуже одновременно. Он сидел внизу на соломе, и когда решетку сдвинули и свет фонаря упал вниз, он поднял голову без всякого удивления.

— Быстро ты, — сказал он. — Я думал, до полуночи протянешь.

Я села на край ямы. Я не собиралась садиться, но ноги решили сами.

— Ты знаешь, зачем я пришла.

— Знаю. — Он потянулся, устраиваясь удобнее, как человек, у которого впереди приятный разговор. — Клятва. Двести глоток. Ваша целительница все правильно тебе рассказала, она умная женщина, я хотел ее переманить лет десять назад.

— Сними ее.

— И что мне за это будет?

— Ничего, — сказала я. — Тебя казнят на рассвете в любом случае.

— Вот видишь. — Он развел руками. — Ты даже торговаться не умеешь. Двадцать два года у меня под носом и не научилась.

Я молчала. Я знала, что он будет говорить, пока ему интересно, и что перебивать его бесполезно.

— Хорошо, — сказал Готт. — Одно условие. Скажи мне отец. Один раз, вслух, чтобы я слышал.

Марек за моей спиной шевельнулся.

Я сидела на краю ямы и смотрела на человека, который двадцать два года был всей моей жизнью, и понимала, что это слово ничего мне не стоит. Совсем ничего. Оно даже не было ложью: родовая книга лежала на камне у костра, и круг ее прочел вслух.

— Отец, — сказала я.

Он смотрел на меня снизу очень долго. Фонарь качался, и тень от решетки ходила по его лицу полосами.

— Нет, — сказал он.

— Что?

— Нет. Не сниму. — Он улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, которую я у него видела. — Я передумал. Я хотел услышать, скажешь ты или нет, и ты сказала, и теперь ты всю жизнь будешь помнить, что сказала это зря. Вот, собственно, и все, что у меня осталось. Ты уж не жадничай.

Марек шагнул вперед. Я подняла руку, и он остановился.

— Двести человек, — сказала я. — Твоих. Ты их растил.

— Я их держал. — Готт улегся на солому и заложил руки за голову. — Держал двадцать лет, и они ходили ровно, и ни один не вякнул. Пусть уходят со мной, раз я ухожу. Это честно. Я так решил.

Я поднялась.

— У тебя нет ни одной причины, — сказала я. — Даже плохой.

— У меня есть причина. — Он зевнул. — Просто она тебе не понравится. Я не хочу, чтобы после меня было хорошо.

Мы шли обратно между камнями, и Марек молчал полдороги, а потом сказал:

— Пятнадцать лет я говорю, что не люблю альф. Сегодня я понял, что был неточен. — Он сплюнул. — Я не люблю таких.

Дарен ждал меня у нашего костра, и Рина, и Лукас, и Ирма, которая сидела чуть в стороне, поджав ноги, и грела руки.

— Он отказался, — сказала я.

Никто не удивился.

Ирма подняла голову.

— Тогда перенятие, — сказала она. — Я знаю обряд. Я его никогда не делала, но я знаю его наизусть, потому что тридцать лет думала, как исправить то, что натворила.

— Нет, — сказал Дарен.

— Дарен.

— Нет. — Он не смотрел на меня. Он смотрел в огонь, и голос у него был совершенно ровный, и от этой ровности мне стало страшно. — Рина сказала: плата. Что она возьмет, никто не знает заранее. Ты предлагаешь мне стоять и смотреть, как из тебя вынимают неизвестно что за двести человек, которые вчера шли тебя убивать.

— Не они шли. Им велели.

— Мне все равно, кто велел.

— Знаю, — сказала я. — Мне не все равно.

Он наконец поднял глаза.

— Скажи мне, что есть другой способ, — попросила я. — Просто скажи. Я послушаю. Я устала, я два дня стою на середине круга, и если ты сейчас придумаешь способ, я лягу спать и буду тебе благодарна всю жизнь.

Он молчал.

Лукас очень тихо сказал в сторону:

— Другого нет. Я всю ночь искал. У меня четыре листа исписаны.

Дарен встал и отошел от костра в темноту, и я пошла за ним, потому что нить тащила меня туда, как на веревке.

Он стоял к спиной к лагерю, и плечи у него были опущены, и я впервые видела его таким.

— В лесу я поставил тебе метку, потому что мне было интересно, — сказал он. — Я так себе это объяснил. Интересно посмотреть, что она будет делать дальше. — Он повернулся. — А потом ты стала делать, и каждый раз это стоило мне ровно вдвое дороже, чем я готов был платить. Каждый раз, Майя. Ты как проценты, которые растут быстрее долга.

— Я не просила.

— В том и дело, что не просила. — Он взял мое лицо в ладони, и руки у него были горячие. — Я не умею отпускать. Я говорил тебе. Но я, кажется, научусь, потому что иначе я тебя потеряю не завтра, а прямо сейчас, и это будет моя работа, а не чужая.

Я стояла и держалась за его запястья.

— Скажи это словами, — попросила я. — Как тогда, на поленнице.

— Я люблю тебя, — сказал Дарен. — Я понял это в ту ночь, когда ты стояла босая на ледяной траве и объясняла всему двору, что не будешь торговаться за собственную шкуру. Я тринадцать лет держал клан и ни разу не сказал этих слов ни одному живому существу, и, судя по всему, я сказал их первый раз человеку, который через четыре часа ляжет под нож.

Я поцеловала его.

Я не умела целоваться, и он это понял через секунду, и все равно это было лучшее, что случилось со мной за двадцать два года. Он держал меня так, как держат то, что уже начали отпускать, и я чувствовала через нить все сразу: ярость, страх, нежность и упрямую, злую надежду, которая у него никак не хотела умирать.

— Если она возьмет метку, — сказала я ему в плечо, — я тебя все равно найду. Я нашла дорогу сюда за двадцать два года. Второй раз будет быстрее.

— Не смешно.

— Немного смешно.

Обряд делали за час до рассвета, у среднего камня, при круге.

Ноэ разбудила всех пятерых, и они сидели на своих камнях в наброшенных плащах, невыспавшиеся и молчаливые, и писец записывал. Ирма велела развести огонь заново и принести воды. Готта подняли из ямы и поставили в десяти шагах под охраной, потому что для обряда нужна была кровь того, кто клятву положил, и это была единственная часть, которую он не мог у нас отнять.

Он смотрел на все это с интересом. До самого конца ему было интересно.

— Слушай меня, — сказала Ирма, усадив меня на землю у камня. — Я скажу один раз. Ты берешь на себя чужой замок, целиком, со всех разом. Он войдет и станет искать, чем расплатиться. Не держись ни за что. Слышишь? Если ты вцепишься в то, что тебе дорого, он вцепится туда же, и вы порвете это пополам, и тогда я тебя не соберу. Отпусти все. Пусть берет что хочет.

— А если он возьмет зверя?

— Тогда возьмет зверя, — сказала Ирма. — Ты его двадцать два года не имела и как-то жила.

Она надрезала мне ладонь. Потом подошла к Готту, и двое от Красной Осоки держали его за руки, и он не сопротивлялся, только сказал что-то тихо, чего я не расслышала, и Ирма ответила ему одним словом, от которого он перестал улыбаться.

Она смешала кровь в плошке, добавила воды, накрыла ладонью и начала говорить.

Слова были не наши. Они были старше всех трех территорий, и я не поняла ни одного, зато поняла другое: они были похожи на счет. Она считала. Долго, монотонно, и с каждым десятком воздух вокруг камня становился гуще.

Потом она приложила плошку к моим губам.

Я выпила.

Это было как проглотить горсть холодных гвоздей.

Оно вошло сразу и целиком. Я почувствовала, как в меня втягивается что-то огромное, чужое и очень занятое, как будто в маленькую комнату разом внесли двести чужих сундуков. У меня перед глазами пошли лица, которых я никогда не видела: старуха у печи, мальчишка с котлом, женщина, кормящая ребенка, мужчина, точащий косу, десятки, сотни, и каждое лицо на секунду становилось моим, и с каждого что-то снималось и переходило ко мне.

По холму пошел звук.

Я слышала его сквозь то, что творилось внутри: двести человек в лагере Серебряного Дуба сделали вдох. Одновременно. Так вдыхают, когда наконец вынимают из воды.

А потом оно стало искать плату.

Я почувствовала, как оно двигается во мне, деловито, без злости, как рука в чужом мешке. Оно потрогало метку и прошло мимо, потому что метку ставил альфа, а альфы старше клятв. Оно спустилось глубже, туда, где спала белая, и я едва не вцепилась, и вспомнила Ирму, и разжалась, и оно потрогало ее тоже и не взяло.

И тогда оно поднялось обратно к горлу.

Я успела понять, что оно нашло, за половину удара сердца до того, как оно взяло.

Не зверя. Не метку. Не память, не разум, не жизнь.

Голос.

Двадцать два года я была единственным ртом на трех территориях, который мог сказать правду. Три недели назад меня выбросили в лес именно за это. Вчера я стояла на середине круга и говорила два часа подряд, и шесть кланов молчали и слушали. Оно посмотрело на меня всю целиком и выбрало самое сильное, что во мне было, и это оказался не зверь и не любовь.

Что-то мягко закрылось.

Без боли. Без хрипа. Просто где-то в горле щелкнула маленькая дверца, и стало тихо.

Я открыла рот и попробовала позвать Дарена.

Ничего.

Ни звука, ни шепота, ни сипа. Воздух шел, горло работало, губы двигались, а звука не было, как будто его никогда и не изобретали.

Ирма положила ладонь мне на лоб и держала долго, потом убрала.

— Взяла, — сказала она хрипло. — Все, круг. Клятвы больше нет ни на ком.

Дарен уже стоял на коленях рядом. Он держал меня за плечи, а я смотрела на него и не могла сказать ни одного слова, и он читал по моему лицу и, кажется, по нити тоже, и лицо у него делалось все страшнее.

— Рина, — сказал он.

Рина проверила мне горло, глаза, пульс. Отняла руки.

— Цела, — сказала она. — Все цело. Просто голоса больше нет. — Она посмотрела на меня, и по лицу у нее текло. — Она отдала голос, Дарен. Значит, он и был в ней самым сильным. Клятва не ошибается, она берет лучшее.

Небо над Валунами стало серым.

Бранд от Красной Осоки поднялся со своего камня, потому что рука круга в этот год была его.

Я не стала смотреть и не стала отворачиваться, я просто сидела на земле и держалась за Дарена, и слышала все: шаги, короткую фразу Ноэ про приговор, тишину. Потом один звук, очень будничный.

Готт умер молча. Ему не дали последнего слова, потому что последнее слово он уже сказал вчера, при всех, и его записали.

А потом лагерь Серебряного Дуба заговорил.

Это началось как гул и за минуту стало похоже на прорванную плотину. Двести человек, у которых двадцать лет в горле стоял чужой замок, заговорили все разом, перебивая друг друга, крича, плача, хватая за рукава старейшин и вываливая на них то, что копилось годами. Писец Ноэ сломал перо и побежал за вторым.

Кейна сняли с цепи, и он стоял, растирая грудь, и первое, что он сделал, это спросил, где его дочь.

А Финн выбежал на середину круга, встал у камня и заорал на весь холм:

— Финн, из стаи Серебряного Дуба! Нам сказали в казарме перед выходом, что омегу можно не привозить живой!

И услышал сам себя.

И сел на землю, потому что у него подкосились ноги.

Ноэ дала всем накричаться. Она сидела и ждала, пока волна схлынет, и когда холм наконец начал стихать, поднялась и повернулась туда, где на земле у среднего камня сидела я.

— Лунная волчица, — сказала она. — Серебряный Дуб остался без альфы, и в нем двести человек, которых надо куда-то деть до снега. По праву крови ты единственная наследница этого дома. Круг ждет твоего слова.

Шесть кланов повернулись ко мне.

Я поднялась на ноги, стряхнула с колен землю и открыла рот.