Глава 9. Дорога домой

– Больно? – спросила медсестра, затягивая последний узел на шве.

– Терпимо, – соврала я.

Двадцать три шва на предплечье, сотрясение легкой степени и, по словам врача, «повезло, что не задело сухожилие» – таков был окончательный счет за один вечер знакомства с настоящим оборотнем. Демьян сидел рядом на неудобном больничном стуле, и впервые за все наше знакомство выглядел так, будто стул действительно был ему неудобен: ребра у него замотаны бинтом, на скуле красуется ссадина, которая еще вчера затянулась бы к обеду, а сегодня явно собиралась держаться неделю.

– Тебе тоже больно, – сказала я, когда медсестра вышла. – И не ври, что терпимо. У тебя лицо человека, который первый раз в жизни чувствует, как заживает синяк.

– Первый раз за семьдесят четыре года, – сказал он ровно. – Оказывается, ощущения так себе.

Я потянулась к его руке здоровой рукой.

– Это уже случилось? Насовсем?

– Вчера ночью. Пока ты спала после операции. – Он посмотрел на свои ладони так, будто видел их впервые. – Пришли двое, не Виктор Палыч лично, какие-то технические специалисты. Заняло минут десять. Больно было примерно как… – он на секунду задумался, подбирая сравнение из мира, который теперь стал его единственным, – как когда вырывают зуб без анестезии, только по всему телу.

– Демьян…

– Не жалей меня, – сказал он быстро, почти резко. – Я выбрал сам. И, к твоему сведению, выбрал бы снова, если бы кто-то предложил мне пересдать этот экзамен.

Виктор Палыч навестил нас на следующий день, уже в моей палате – вошел без стука, как и подобает человеку его профессии, сел на край свободной койки и раскрыл ту же самую папку, что и неделю назад, только на этот раз бумаги в ней выглядели гораздо официальнее.

– Формально, – сказал он, – комиссия рассмотрела инцидент как «трансформация в целях предотвращения смертельной опасности при множественных свидетелях». Я настоял на этой формулировке лично, можешь не благодарить. Она дает право на добровольное изъятие вместо принудительного разбирательства. Разница примерно как между увольнением по собственному желанию и увольнением по статье.

– Спасибо, Виктор Палыч, – сказал Демьян без особой иронии.

– Не благодари, я не за тебя старался, я статистику берегу, у меня в этом квартале и так три недобровольных изъятия, комиссия наверху спрашивает, что происходит на местах. – Он протянул Демьяну лист. – Распишись здесь и здесь. С сегодняшнего дня ты официально бывший внештатный консультант. Пенсии не полагается, тебе, если честно, никто еще пенсию для таких случаев не придумал, потому что обычно до пенсионного возраста не доживают в прежнем качестве. Устраивайся на обычную работу, плати налоги, живи долго. У тебя теперь, кстати, будет получаться то последнее – жить долго обычным способом, – с непривычки может быть странно.

– Я разберусь, – сказал Демьян.

– Разберешься, – согласился Виктор Палыч, вставая. – Кстати. – Он остановился в дверях, посмотрел на меня с чем-то похожим на настоящее человеческое сочувствие, редкое в его профессии. – Насчет видео в интернете можете не переживать. Наш отдел по связям с общественностью уже работает. К пятнице большая часть роликов будет объявлена дипфейком, нейросетевой подделкой, рекламой малоизвестной студии спецэффектов. Кто-то поверит, кто-то нет, но доказать ничего у них не выйдет, а на нет и суда нет в буквальном смысле – если вы понимаете, о чем я. Это единственное, что комиссия делает бесплатно и хорошо.

Он ушел, оставив после себя запах хорошего одеколона и ощущение, что где-то там, наверху бюрократической пирамиды сверхъестественного, кто-то действительно неплохо умеет разгребать чужие катастрофы.

Артур позвонил вечером того же дня – снова на громкой связи, снова сухим голосом человека, который зарабатывает на жизнь тем, что не задает лишних вопросов.

– Телефон разобрал, – сказал он. – Данные восстановил, почти все. Хотите слушать сейчас или пришлю файлом?

– Сейчас, – сказали мы с Демьяном одновременно и переглянулись.

– Значит так. Фотографии Веры Лариной начинаются четвертого сентября – день, когда она подписала договор аренды у нотариуса, это есть в метаданных снимка объявления, которое он сфотографировал с сайта. Ни одного кадра раньше. Надпись про «весну» – либо оговорка, либо, что вероятнее по моему опыту, стандартный прием: увеличить у жертвы ощущение личной обреченности, вписать ее в сюжет заранее, чтобы она чувствовала себя не случайной, а избранной. Работает лучше, чем кажется. У меня в архиве три похожих дела за последние пять лет, в двух городах, с похожей формулировкой в записках. Особый почерк.

Я выдохнула – так резко, что заболели свежие швы.

– Значит, он врал, – сказала я. – Про весну. Про «выбрал». Он просто…

– Играл, – закончил за меня Демьян. – Как играл всю дорогу. Ты не была избранной, Вера. Ты была следующей в очереди, и он сделал все, чтобы это звучало романтичнее, чем есть.

Странно, но от этой новости мне стало легче, а не наоборот. Быть «расходным материалом ловушки, поставленной на кого угодно» оказалось куда менее пугающим, чем быть той единственной, за которой охотились годами лично.

– И еще, – сказал Артур напоследок. – В галерее нашлись фотографии еще из четырех городов. Разные женщины, разные годы. По двум я уже передал данные местным – простите, «местным контактам», не полиции, – семьи наконец получат ответы. Не самые радостные, но хоть какие-то. Такое тоже бывает частью работы.

Он повесил трубку, а я долго молчала, думая про женщин, чьих имен никогда не узнаю, и про Лилю, у которой хотя бы теперь было настоящее объяснение и настоящая могила вместо графы «пропала без вести».

Домой – в квартиру номер девять, с новой дверью и новым, еще пахнущим краской подоконником, – я вернулась через четыре дня, с рукой на перевязи и стойким ощущением, что моя жизнь официально перешла в категорию «истории, которые никто не поверит». Зоя Николаевна встретила нас у подъезда с таким виноватым лицом, будто это она лично прислала мне записки с угрозами.

– Верочка, я решила, – сказала она, комкая край кофты. – Раз уж такое… раз уж вы теперь… – она беспомощно махнула рукой в сторону Демьяна, стоявшего у меня за плечом с моей же сумкой в руках, – в общем, аренду на следующий год я вам поднимать не буду. Наоборот. Скидка. Считайте это компенсацией за нервы.

– Зоя Николаевна, у меня в квартире выбито окно и сломана дверь.

– Я уже вызвала мастеров, – сказала она твердо. – И знаете что? Про собаку я в полицию больше врать не буду, если спросят. Скажу – молния ударила. Люди на молнию охотнее ведутся, чем на собаку размером с теленка.

Она умчалась с той же скоростью, с которой умчалась в первый день знакомства, а я подумала, что за три недели узнала о человеческой способности к вранью и адаптации больше, чем за предыдущие двадцать шесть лет.

Агриппину пришлось пересаживать заново – старый горшок не пережил вечер знакомства с оборотнем-убийцей примерно так же, как моя старая жизнь. Демьян принес новый, побольше, с трещиной сбоку – он объяснил это тем, что «в хозяйственном был только такой», хотя я подозревала, что он просто не умеет покупать вещи без изъяна, потому что сам был вещью с изъяном и понимал таких с полуслова.

Вечером мы сидели на моей кухне – теперь уже настоящей моей, без коробок, – и ели пиццу, потому что готовить с рукой на перевязи было невозможно, а он, как выяснилось, теперь тоже иногда предпочитал готовое: без ускоренного обмена веществ голод у него работал совсем по-другому, честнее и человечнее.

– Тебе нужна будет работа, – сказала я. – Настоящая. С трудовой книжкой.

– Знаю. – Он посмотрел на свои руки – руки человека, который впервые за долгую жизнь не знает, кем будет завтра. – У меня, как ни странно, богатый опыт консультирования по специфическим проблемам. Может, открою детективное агентство. Обычное, человеческое, без клыков.

– «Демьян и Ко». Звучит солидно.

– «Демьян и Вера», – поправил он. – Если ты согласна на партнерство. У тебя хорошо получается придумывать заголовки. У меня хорошо получается вычислять, кто врет. Комбинация рабочая.

Я хотела сказать что-то остроумное про то, что мой единственный релевантный опыт – это тексты про туристические маршруты, но вместо этого сказала совсем другое, само вырвалось:

– Я думала, ты уйдешь. После всего. Скажешь, что теперь, без стаи и без формы, тебе нечего мне предложить, и свалишь красиво, по-геройски, куда-нибудь в закат.

Демьян посмотрел на меня долго – тем самым взглядом, три четверти которого раньше читались как скука, а теперь читались совсем иначе, потому что я наконец научилась разбирать этот шифр.

– Мне некуда идти, – сказал он просто. – Территорию забрали восемь лет назад. Стаю – вчера. Дом у меня был один – пустая квартира на втором этаже без единой фотографии на стенах, потому что я двадцать лет не разрешал себе к чему-то привязываться. – Он взял мою здоровую руку, осторожно, будто она тоже была на перевязи. – Дорога домой у меня теперь только одна, Вера. Она ведет на третий этаж.

Внизу, на площадке, скрипнула ступенька – обычная ступенька, обычный дом, никакой мистики, просто старый паркет напомнил о себе, – и я все равно вздрогнула по привычке. Демьян тоже вздрогнул. Мы посмотрели друг на друга и одновременно засмеялись – впервые за две недели по-настоящему, до слез, до нелепого всхлипа с моей стороны из-за неудобно повернутой руки.

– Мы теперь оба будем шарахаться от скрипа половиц до конца жизни, – сказала я.

– Или до тех пор, пока не привыкнем бояться вместе, – сказал он. – Говорят, так тоже бывает.

Он наклонился – медленно, без спешки, без звонков в кармане, которые могли бы все испортить, потому что телефон я в кои-то веки оставила в другой комнате, – и на этот раз никто нас не прервал.

Потом, гораздо позже, когда за окном стемнело по-настоящему, а Агриппина в новом треснутом горшке стояла на подоконнике так, будто всегда там жила, я стукнула по полу здоровой рукой – просто так, без причины, без тревоги.

Три раза.

Демьян, лежавший рядом, стукнул в ответ – тоже три, не два, – и я подумала, что вот теперь это, кажется, действительно значит именно то, что должно.