Глава 8. На виду у всех

– Нет, – сказал Демьян.

– Я даже еще ничего не предложила.

– Ты собиралась предложить пойти со мной в парк в полночь, – сказал он, натягивая куртку. – Ответ – нет, был нет вчера, будет нет через час.

Мы стояли в его пустой кухне, и на столе между нами лежал телефон с сообщением про горку, парк и «правила игры», от которого у меня внутри все стянуло в узел размером с кулак. Демьян методично проверял нож, который достал из ящика, – обычный, кухонный, не то чтобы серьезное оружие против оборотня, но что-то в его движениях подсказывало, что нож для него не главное.

– Он написал «приходите вдвоем», – сказала я. – Если ты пойдешь один, он поймет, что что-то не так, и придумает план Б.

– У него уже есть план Б. У него всегда есть план Б, он девять месяцев готовился к плану А. – Демьян убрал нож за пояс, посмотрел на меня в упор. – Поэтому ты останешься здесь. Дверь на два замка, метка свежая, я обновил ее сегодня утром на всех окнах. Телефон держишь в руке, не в кармане. Стук в пол – только я приду проверять, больше никто.

– А если план Б – это я?

Он замер на секунду – ровно настолько, чтобы я поняла: об этом он тоже думал, просто не хотел говорить вслух.

– Тогда лучшее, что ты можешь сделать для меня, – сказал он тихо, – это быть за той дверью, которую он не сможет открыть без шума. Шум – это мое преимущество. Я услышу шум за квартал.

– Обещаешь вернуться?

– Обещаю попытаться, – сказал он, и это было честнее, чем любое «конечно, вернусь», которое я слышала от людей за свою жизнь, включая Костю, который обещал вернуться с работы к семи, а сам приходил в десять с запахом чужих духов.

Он подошел, взял мое лицо в ладони – горячие, как всегда, – и на секунду мне показалось, что сейчас случится то, что не случилось в арке из-за звонка телефона. Не случилось и сейчас. Он просто прижался лбом к моему лбу, коротко, будто ставил печать, и отстранился.

– Вернись, – сказала я. – Это приказ, не просьба.

– Слушаюсь, – сказал он и ушел в темноту лестницы – без стука каблуков, без единого лишнего звука, как будто дом сам поглотил его шаги.

Я поднялась к себе, заперла оба замка, проверила окна – метка на подоконниках слегка пахла хвоей, будто кто-то оставил ветку под каждым, – и села за ноутбук, потому что тексты про туристические маршруты, будь они прокляты, никуда не делись, и дедлайн во вторник тоже. Я написала абзац про «уютные улочки старого города», перечитала, обнаружила, что три раза подряд написала слово «атмосферный», не заметив повтора, и поняла, что руки у меня трясутся сильнее, чем я готова была признать.

Без четверти полночь я начала слушать дом.

Обычно снизу приходил тот низкий, вибрирующий звук – не музыка, не голос, просто присутствие. Сегодня было тихо. Слишком тихо, той особенной тишиной, которая случается, когда из здания вынули что-то важное, вроде батареи из часов.

В без десяти двенадцать в дверь постучали. Три раза, потом еще два.

Я замерла над клавиатурой.

Три раза и два – это была не его комбинация. Он всегда стучал ровно: два коротких или один длинный, если срочно. Три и два – так стучали дети, которые не знают правил игры, в которую играют.

– Кто? – спросила я, и голос у меня прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала.

– Сосед, – сказал голос за дверью. Вежливый. Знакомый уже настолько, что я могла бы узнать его среди тысячи. – Открой, Вера. У меня для тебя новости про Демьяна.

– Скажи кодовое слово, – сказала я, отступая от двери на два шага, тихо, на носках.

Пауза. Слишком долгая для человека, который его знает.

– Лес, – сказал он наконец, немного невпопад, будто пробуя слово на вкус.

– Неправильно, – сказала я, уже набирая номер Демьяна одной рукой, а другой нашаривая швабру у изголовья кровати – да, я так и не убрала ее оттуда, и в кои-то веки была этому рада. – Кодовое слово говорится только в дверь моего соседа, а не в мою. Ты облажался с домашним заданием.

Дверь содрогнулась. Не от удара – от чего-то более методичного, будто снаружи кто-то приложил ладонь к замку и начал уговаривать его открыться силой воли и мышц. Метка держала – я видела, как дерево двери слегка светилось у косяка, тонкой линией, которую я раньше принимала за игру света. Он рычал за дверью – по-настоящему рычал, низко, разочарованно, как человек, у которого не открывается банка с огурцами.

Телефон у меня в руке пискнул – не дозвон, а сброс. Демьян не брал трубку.

Позже, много позже, он расскажет, что в парке не было никого. Ни горки в привычном смысле – да, горка была, детская, ржавая, – ни единого чужого запаха вокруг нее, только мокрая от росы скамейка и тишина, слишком полная для места, где должна была решаться его судьба. Он понял про приманку раньше, чем дошел до качелей, и побежал назад, не дожидаясь, пока кто-то подтвердит его подозрения. Три друга дикого оказались еще одной ложью человека, для которого ложь была не слабостью, а основным инструментом ремесла. Но сейчас, в разгар того, что происходило в моей квартире, я ничего этого не знала. Я знала только, что телефон молчит.

«Крайний случай», – подумала я, и в ту же секунду замок хрустнул и сдался.

Дверь распахнулась, и он вошел – уже не в человеческом облике до конца: лицо еще его, вежливое, худое, незапоминающееся, но глаза желтые, и руки заканчивались чем-то, что я предпочла бы не разглядывать в деталях.

– Впечатляет метка, – сказал он, отряхивая рукав, будто дверь испачкала ему пиджак. – Но не бесконечная. Ты знаешь, чем интересна метка защитника, Вера? Она держит, пока защитник жив. Демьян в парке дерется с тремя моими друзьями прямо сейчас. Тремя. Один – это спарринг. Трое – это уже вопрос времени.

Я не стала спрашивать, откуда у него друзья – очевидно, что дикие тоже умеют объединяться, когда цель того стоит, и очевидно, что «план Б» я не угадала даже наполовину: план Б был не «прийти ко мне вместо парка», план Б был «прийти ко мне, пока Демьян занят в парке».

Я замахнулась шваброй.

Швабра – если кто-то захочет знать правду про швабры – не самое эффективное оружие против оборотня, но она длинная, и у меня хорошая координация после трех лет йоги по видео, и первый удар пришелся ему точно по переносице, отчего он взвыл почти по-человечески и отступил на шаг. Второй удар я не успела нанести: он перехватил швабру одной рукой и переломил ее о колено, как зубочистку.

– Живая, – сказал он с искренним, кажется, уважением. – Лиля просто плакала. Ты дерешься. Мне даже жаль, что придется заканчивать быстро.

Дальше я помню не по порядку, а кусками, как в тот раз на лестнице. Торшер – я схватила его и ударила по руке, тянущейся ко мне. Крик, мой собственный, когда что-то полоснуло меня по предплечью, горячо и остро, и я поняла – не думаю, а именно поняла всем телом, – что это не игра, не страшная сказка про оборотней, это настоящая кровь, моя, льется на паркет, который так и не привык к моим шагам за три недели.

Я упала на стол, смахнула Агриппину – горшок разбился с неуместно домашним звуком, – и в последнюю секунду перед тем, как он снова потянулся ко мне, снизу, с лестницы, донесся звук, от которого у меня заложило уши: рев, нечеловеческий, полный настоящей, беспримесной ярости.

Демьян ворвался в дверной проем уже не человеком.

Он был больше, чем волк из полнолуния, – или мне так казалось от ужаса и облегчения одновременно, – шерсть темная, глаза не желтые, а почти черные от гнева, и он не колебался ни секунды: бросился на дикого через всю комнату, и оба покатились по осколкам, по обломкам швабры, сквозь то, что еще недавно было моей съемной квартирой с претензией на уют.

На площадке уже стояли люди. Соседка в бигудях – со вчерашним готовым к чему угодно телефоном в руке. Мужчина с битой, наконец нашедший применение своему инвентарю не по назначению, замерший в дверях с открытым ртом. Еще кто-то, еще, еще – вчерашний вой всех приучил не спать вполуха, и сегодня приучил снимать сразу, без раздумий, потому что «может, опять пригодится для полиции».

Никакой темноты. Никакого размытого видео. Свет в подъезде горел, свет в моей квартире горел, и минимум четыре телефона снимали то, как крупный темный зверь дерется с чем-то, что было наполовину человеком, наполовину тоже зверем, посреди разгромленной квартиры, у всех на виду.

Я должна была думать про правила, про куратора, про то, что Демьян теряет прямо сейчас, у меня на глазах. Вместо этого я думала только одно: не дай ему умереть, не дай ему умереть, не дай ему умереть.

Дикий рванулся к окну – последняя попытка, финальная карта манипулятора, который весь вечер планировал только победу и не подготовил ни одного плана на поражение. Демьян перехватил его в прыжке, и то, что случилось следующие три секунды, я не берусь описывать словами – только звуком, с которым все закончилось, коротким и окончательным, как захлопнувшаяся книга. Восемь лет он ждал этого звука. Я поняла это по тому, как долго после наступившей тишины он не двигался – стоял над неподвижным телом, будто проверял, не обманывает ли его снова собственный слух.

Тишина упала на комнату так резко, что заболели уши.

Демьян стоял посреди разгрома – снова человек, обнаженный по пояс, в лохмотьях того, что было брюками, весь в чужой и своей крови, тяжело дыша, и смотрел на неподвижное тело у окна так, будто не до конца верил, что это закончилось.

Потом посмотрел на меня. На кровь на моем рукаве. И его лицо сделало что-то, чего я не видела за всю неделю нашего знакомства: он побледнел.

– Вера, – сказал он, и голос сорвался на середине имени.

– Жива, – сказала я, хотя комната уже начинала плыть перед глазами. – Просто… очень много крови для одного вечера, честно говоря.

Он подхватил меня раньше, чем я успела упасть, и прижал ладонь к моему предплечью – не лечил, просто зажимал, потому что даже оборотни не умеют останавливать чужую кровь силой мысли, – и все это время я успела заметить только одно, прежде чем мир окончательно решил, что с меня хватит впечатлений на сегодня: на площадке, среди соседей с поднятыми телефонами, никто больше не спрашивал про большую собаку. Никто. Мужчина с битой опустил ее медленно, будто она вдруг стала слишком тяжелой. Соседка в бигудях так и стояла с телефоном, но уже не снимала – просто держала перед собой, как щит. Все смотрели на нас с тем немым узнаванием, которое ничем уже не сотрешь, не закрасишь белой краской и не спишешь на неустановленное домашнее животное.

– Не спи, – сказал Демьян мне на ухо, и голос у него дрожал впервые за все время нашего знакомства. – Вера. Не спи, скорая едет.

Я хотела сказать что-то едкое про то, что вообще-то это он весь вечер собирался героически умереть в парке в одиночестве, а не я истекать кровью в собственной квартире, но горло почему-то отказалось выдавать звуки, и я просто держалась за его руку, липкую от чужой и моей крови, пока где-то вдалеке уже выла сирена. Не одна.