Глава 7. Свои хуже чужих
Мы стояли на лестнице среди битого стекла, штукатурки и запаха свежей краски еще минуту, а может, час – время в такие моменты ведет себя неприлично. Первой очнулась я.
– Нам нужна версия, – сказала я. – Быстро. Пока сюда не набежал весь дом.
Демьян посмотрел на меня так, будто я предложила решить квадратное уравнение во время землетрясения. Потом кивнул – коротко, по-деловому, и я поняла, что это тоже своего рода профессиональный навык: он явно не первый раз убирал за собой после того, как что-то в доме переставало быть похожим на дом.
– Собака, – сказал он. – Крупная. Сорвалась с поводка, испугалась, вынесла дверь пустой квартиры, влетела в стекло на лестнице. Хозяин побежал следом, не поймал, устыдился, скрылся.
– Это самая неправдоподобная история, которую я слышала за всю свою взрослую жизнь.
– У тебя богатая взрослая жизнь, – сказал он. – Три дня назад ты поверила, что я оборотень.
Возразить было нечем.
Первой прибежала соседка с четвертого – женщина неопределенного возраста в бигудях, которая, кажется, спала в них принципиально, на случай ночных происшествий. За ней – мужчина со второго с битой для крикета, купленной, судя по виду, специально для таких случаев и ни разу не использованной по назначению. Потом кто-то вызвал полицию, потом Зоя Николаевна прилетела в тапках на босу ногу, увидела разбитую дверь своей пустующей квартиры и издала звук, который я раньше слышала только от чайника.
Демьян рассказывал про собаку с таким спокойствием, что я на секунду сама почти поверила. Участковый – усталый мужчина лет пятидесяти с блокнотом, исписанным явно не в первый раз за эту неделю, – слушал, кивал, записывал и один раз посмотрел на меня с выражением человека, который видел в жизни всякое и давно перестал удивляться домам на улице Кирова.
– Собака, значит, – сказал он.
– Собака, – подтвердил Демьян.
– Крупная.
– Очень.
– И никто ее не видел, кроме вас двоих.
– Ночь, – сказал Демьян. – Все спали.
Участковый посмотрел на выбитую дверь, на разнесенные в щепки перила, на стекло на полу первого этажа таким взглядом, каким смотрят на след метеорита. Потом вздохнул с философией человека, зарплата которого не покрывает выяснение истины до конца, и написал в протоколе «неустановленное домашнее животное». Уходя, он все же обернулся и сказал мне лично:
– Девушка. Может, вам правда стоит съехать? Дом какой-то беспокойный.
– Мне уже предлагали, – сказала я. – Спасибо, обдумаю.
Надпись на стене над почтовыми ящиками замазали к обеду – Демьян сходил в хозяйственный, купил белую краску и валик и закрасил «Я ВЫБРАЛ ТЕБЯ ЕЩЕ ВЕСНОЙ, ВЕРА» аккуратными, почти нежными движениями, как будто это могло стереть смысл вместе с буквами. Не стерло. Я знала это предложение теперь наизусть, оно поселилось у меня в затылке рядом со списком дедлайнов и не собиралось съезжать.
Вечером мы сидели на кухне у Демьяна с треснувшим телефоном дикого между нами на столе, как неразорвавшаяся граната, которую боятся трогать оба.
– Он же заблокирован, – сказала я. – Как ты вообще собираешься туда влезть?
– Отпечаток он ставить не будет, у него же перчатки на все. – Демьян повертел телефон, не касаясь экрана. – Код я узнать не смогу. Но у меня есть человек. Точнее, не совсем человек.
– У тебя, оказывается, есть люди, – сказала я. – А я думала, ты живешь как монах с претензией на аскезу.
– У меня есть контакты, – сказал он, и в его голосе прозвучало то самое, тщательно дозируемое раздражение, которое я уже научилась переводить как «сейчас будет неприятный разговор». – Один из них наберет мне через час. Раньше не может, у него… своя специфика.
Специфика перезвонила ровно через час, и звонок был на громкой связи – сухой мужской голос без особых примет, представившийся просто «Артур», который задал Демьяну штук пять вопросов про модель телефона, про повреждения экрана, про то, есть ли рядом «непричастные», и получив ответ «нет», попросил прислать фото со всех сторон и повесил трубку с фразой «будет к утру, не сегодня, я не фокусник». Я так и не поняла, человек это или нет, но решила пока не спрашивать: список того, о чем я решила пока не спрашивать, за эту неделю разросся до размеров небольшого романа.
– А что с Лилей? – спросила я, когда мы остались одни. Я давно хотела спросить и все оттягивала, как оттягивают визит к стоматологу. – Ты сказал, что знаешь, что она не доехала до Саратова. Откуда ты это знаешь?
Демьян долго молчал, глядя в стол.
– У меня есть еще один контакт, – сказал он наконец. – В полиции того региона. Не спрашивай как. Три недели назад в лесополосе у трассы М-6 нашли тело неопознанной женщины. Установить личность не могли – ни документов, ни телефона. Я попросил проверить особые приметы. Родинка на левом запястье в форме полумесяца. Лиля мне ее как-то показывала, шутила, что это судьба метку поставила.
Я почувствовала, как у меня немеет лицо.
– Совпало, – сказала я. Это не был вопрос.
– Совпало.
Мы сидели молча. За окном хлопнула дверь подъезда – я вздрогнула, потом разозлилась на себя за то, что вздрогнула, потом разозлилась на весь мир за то, что мне приходится вздрагивать от хлопанья дверей в двадцать шесть лет.
– Ты ей позвонишь? Родным?
– Уже позвонил. – Демьян потер переносицу – жест, которого я у него раньше не видела, и от этого он вдруг стал выглядеть на все свои семьдесят четыре. – Анонимно. Через тот же контакт. Мать получит официальное уведомление на этой неделе. Больше я сделать не могу. Не имею права появиться сам – начнутся вопросы, откуда я знал раньше следствия.
– Демьян. – Я накрыла его руку своей, неожиданно для себя самой. Рука у него была горячая, как всегда. – Это не твоя вина.
– Она моя жилица была, – сказал он. – Точнее, соседка, которую я обязан был защищать, потому что снял квартиру специально под этот дом. Я ее не защитил. И тебя чуть не проворонил тем же способом.
– Но не проворонил.
– Пока, – сказал он, и в этом «пока» было столько всего, что я предпочла в тот вечер больше ничего не спрашивать.
Куратор пришел на следующий день, в среду, в семь вечера, без предупреждения – так же, как в свое время пришел сам Демьян, только с портфелем вместо инструментов. Я как раз спускалась к нему за солью – предлог, конечно, соль была не при чем, – когда дверь открылась и на пороге стоял мужчина лет пятидесяти на вид, в сером костюме, с папкой под мышкой и лицом человека, которому сегодня предстоит четвертая за день неприятная встреча и он уже устал.
– Виктор Палыч, – представился он мне, коротко пожав руку, и повернулся к Демьяну. – Инцидент вчера ночью. Разбитая дверь, разбитое окно, полицейский протокол, свидетели в подъезде. Три человека слышали вой. Один снял видео на телефон – размыто, слава богу, но снял.
– Знаю, – сказал Демьян ровным голосом.
– Знаешь. – Виктор Палыч сел на единственный стул в комнате без приглашения, раскрыл папку и достал лист бумаги, исписанный убористым почерком. – Комиссия рассмотрела запись. Пока квалифицировано как «пограничный инцидент», не как прямое нарушение. Тебе повезло, что было темно и видео размытое. В следующий раз повезти может не так сильно.
– Я в курсе правил, Виктор Палыч.
– Ты в курсе правил лучше многих, – сказал куратор, и что-то в его голосе изменилось – стало жестче, старее. – Потому что восемь лет назад ты их уже нарушил. При свидетелях, при камерах, средь бела дня. И комиссия тогда сохранила тебе жизнь только потому, что учла обстоятельства и твою прежнюю службу. Статус изъяли. Территорию изъяли. Оставили право работать внештатно, без стаи, без дома, под наблюдением – до тех пор, пока ты держишься правил. Это твой второй шанс, Демьян. Вторых шансов у нас не выдают третий раз.
Я стояла в дверях и слушала, чувствуя, как земля подо мной делает что-то нехорошее. Он. Демьян был тем защитником восемь лет назад. Тем самым, про которого рассказывал мне безлично, будто про постороннего.
– Что вы со мной сделаете? – спросил Демьян. Голос ровный, но я видела, как побелели костяшки на руке, сжимавшей спинку стула.
– В прошлый раз – понижение и надзор, – сказал Виктор Палыч, аккуратно складывая бумагу обратно в папку. – В этот раз, если ты трансформируешься еще раз при свидетелях – любых, хоть при слепом с плохим зрением, – комиссия ставит вопрос об изъятии второй природы. Полностью. Ты останешься человеком до конца жизни. Без исцеления, без силы, без второй сущности. Насовсем.
Тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как гудит холодильник.
– А если я его не остановлю? – спросил Демьян тихо. – Он убил уже минимум одну женщину. Может, больше.
– Тогда это будет прискорбно, – сказал Виктор Палыч без особого сочувствия в голосе, – но не твоей проблемой в рамках комиссии. Мой тебе совет как человеку, который двадцать лет разгребает такие дела: разберись с ним тихо. Один на один. Без свидетелей, без телефонов, без соседок в бигудях. – Он поднялся, одернул пиджак. – И да, приятно познакомиться, Вера. Демьян о вас, конечно, ничего мне не рассказывал, инструкция запрещает, но я умею читать между строк. Постарайтесь не стоять рядом с ним, когда он в следующий раз решит кого-то спасать. Ради него самого.
Он ушел так же спокойно, как пришел, а я осталась стоять посреди пустой квартиры и смотреть на Демьяна, который вдруг стал выглядеть очень усталым и очень человеческим – куда более человеческим, чем за всю неделю нашего знакомства.
– Ты потеряешь все, – сказала я. – Если еще раз.
– Уже терял, – сказал он. – Пережил.
– Не так. Не насовсем.
Он не ответил. Подошел к окну, отодвинул штору на сантиметр – привычный жест, я уже могла бы под него засыпать, как под метроном.
Ночью, когда я лежала у себя и слушала дом, снизу пришел тот самый вибрирующий звук – тише обычного, будто с усилием. Я свесилась с кровати и стукнула в пол два раза. Пауза. Потом – три тихих удара в ответ, и на этот раз я не удержалась, спустилась вниз в носках, без приличий, и постучала уже в его дверь.
Он открыл сразу, будто ждал.
– Что означают три удара? – спросила я. – Ты так и не сказал.
Демьян посмотрел на меня долго, потом слегка качнул головой – то ли себе, то ли мне.
– Один удар значит «слышу тебя», – сказал он. – Два – «все в порядке, спи». Три – я придумал их для Лили, если честно, еще в марте. Значило «я тоже здесь не сплю». Тебе просто достались чужие настройки.
– А теперь?
– А теперь, – сказал он, и что-то в его лице дрогнуло, будто он решался на что-то более рискованное, чем разговор с оборотнем-охотником, – теперь это значит то же самое, но про тебя. Только про тебя.
Мы стояли в дверях друг напротив друга, и я уже почти забыла про куратора, про Лилю, про краску на стене, когда у меня в кармане халата завибрировал телефон. Я вытащила его на автомате – незнакомый номер, я уже знала, что это значит, еще до того, как открыла сообщение.
Фотография. Не двор, не окно. Моя дверь – прямо передо мной, снятая, судя по ракурсу, из подъезда напротив, минут пять назад, еще в вечернем свете. И подпись под ней:
«Скучал по свежему воздуху. Твой сосед его больше не приносит. Приходите вдвоем в парк за домом, где горка. Завтра в полночь. Или я найду способ прийти сам, и на этот раз без правил игры».