Глава 5. Полнолуние по расписанию

Демьян поднялся через сорок секунд после того, как я забарабанила в пол — босиком, с таким лицом, с каким нормальные люди выходят на пожар, и с телефоном в руке уже набранным кому-то, кого я не знала.

— Номер, — сказал он вместо «здравствуй».

Я показала экран. Он сфотографировал, отправил, убрал телефон и только после этого посмотрел на меня по-настоящему.

— Что он сказал?

— Что мне идут пингвины. — Я обхватила себя руками. Меня трясло, и злилась я в основном на это: тело выбрало самый неудобный момент, чтобы поиграть в осиновый лист. — Демьян, я выходила в этих штанах один раз. Утром. К тебе. Он видел меня в подъезде.

— Или в глазок. Или с лестницы, или из квартиры. — Демьян прошёл к окну, отодвинул штору на сантиметр, посмотрел вниз. — В доме шестнадцать квартир, четыре пустуют. Завтра к вечеру я буду знать, из какой пахнет ложью.

— А до завтра?

— До завтра ты спишь. — Он задёрнул штору. — Он звонил не для того, чтобы прийти. Он звонил, чтобы ты не спала. Не делай ему приятно.

Легко сказать. Я легла, он ушёл, и до утра я слушала дом, как радиоприёмник: скрип на площадке — помехи, лифт — помехи, ветка по стеклу — сердечный приступ. В шесть утра снизу снова пришёл вибрирующий звук, ровный и низкий, и только под него я наконец уснула. Подозреваю, в этом и был замысел.

Квартиры он проверил. Пустующая двушка на первом этаже пахла, по его выражению, «чужим потом и наглостью»: вскрытый замок, следы у окна, вид точно на арку и на подъездную дверь. Наш общий знакомый заходил туда как минимум трижды. Полиция, вызванная Зоей Николаевной по настоянию «беспокойного соседа со второго этажа», зафиксировала взлом, поставила квартиру на сигнализацию и уехала, посоветовав «не накручивать себя». Золотые слова. Повешу над рабочим столом.

А потом наступила странная неделя — тихая и почти домашняя, если не считать того, что режим дня мне теперь составлял оборотень.

Мы стали... не знаю, как это назвать. Соседями в боевом режиме. Он спускался со мной до магазина и стоял у входа с видом человека, который охраняет не женщину с корзинкой, а как минимум инкассаторскую машину. Я варила на двоих суп, потому что готовить на одного — тоска, а на двоих — почти семейная логистика. Он ел молча, дважды, и на второй раз сказал «нормально», что по его шкале, как я понимаю, соответствует трём звёздам Мишлен.

Заодно я выяснила про него следующее. Кофе он не пьёт — «не действует». Спит четыре часа — «хватает». Читает бумажные книги, в основном по истории, потому что «половину помню и проверяю, где наврали». На вопрос, сколько ему лет, во второй раз ответил не «много», а «семьдесят четыре», и я подавилась супом, что доставило ему видимое удовольствие.

— Ты выглядишь на тридцать пять, — сказала я, откашлявшись.

— Спасибо.

— Это был не комплимент, это была претензия. Я в двадцать шесть уже пользуюсь кремом от морщин.

— Не помогает, — сказал он, посмотрев на меня внимательно. И я до сих пор не решила, что это было: оскорбление или лучший комплимент в моей жизни.

Ещё я выяснила, что раздражительность у него имеет расписание. К середине недели он стал резче: короче отвечал, чаще стоял у окна, на площадке один раз рявкнул на курьера так, что тот, по-моему, до сих пор бежит. В четверг он принёс из магазина стейки и съел свой... скажем так, в состоянии, которое шеф-повар назвал бы «блю», а я называю «сырое мясо, Демьян, оно сырое».

Я не следователь, но я гуглить умею. Календарь на моём телефоне сообщил, что в субботу полнолуние. Я положила телефон экраном вниз с таким чувством, будто подсмотрела чужую медкарту.

В пятницу вечером он постучал сам. Стоял на пороге, держась за косяк, и выглядел как человек с температурой тридцать девять, который делает вид, что просто устал.

— Завтра меня не будет с заката до рассвета, — сказал он. — Услышишь во дворе что угодно — не подходи к окну. Что угодно, Вера. Это раз.

— А два?

— Два. — Он помолчал. — Если постучат и скажут «лес» — не открывай. Завтра ночью я говорить не смогу.

Я стояла и смотрела на него. Семьдесят четыре года, плечи в дверной проём, глаза уже сейчас темнее обычного — и он говорил «не смогу говорить» так, как другие говорят «у меня завтра совещание».

— Это больно? — спросила я неожиданно для себя.

Он моргнул. Похоже, за семьдесят четыре года этот вопрос ему задавали нечасто.

— Первые лет десять, — сказал он. — Потом как разминка.

— Тебе что-нибудь нужно? Ну, не знаю... вода? Плед? Что берут с собой в полнолуние?

Уголок его рта дрогнул — на этот раз отчётливо.

— Тишину, — сказал он. — И чтобы одна копирайтерша не подходила к окну.

Разумеется, я подошла к окну.

В свою защиту скажу: я продержалась до трёх часов ночи. Я честно лежала, честно считала овец, честно не думала про то, что во дворе — и в половине третьего двор ожил: короткий металлический лязг, шорох, потом тишина такой плотности, что звенело в ушах. А потом — вой. Не собачий. Ниже, длиннее, объёмнее, как будто сам двор-колодец превратился в горло и выдохнул.

Я доползла до окна по-пластунски — если собираетесь смеяться, попробуйте сами, — и отогнула край шторы на сантиметр.

Луна заливала двор, как прожектор. И посреди двора, на снегу, которого ещё вчера не было, стоял волк.

Я видела волков в зоопарке. Забудьте всё, что вы видели в зоопарке. Это существо было размером с хорошего телёнка, серое с тёмной полосой по хребту, и оно не бегало кругами, не нюхало углы — оно стояло неподвижно, подняв голову, и смотрело. Обходило взглядом окна — первый этаж, второй, третий... моё.

Жёлтые глаза нашли щель в шторе безошибочно, как будто я размахивала флагом.

По уму полагалось отпрянуть. Вместо этого я — клянусь, не знаю, что на меня нашло, — подняла руку и помахала. Помахала. Волку. В три часа ночи.

Волк смотрел на меня секунды три. Потом издал звук, который я не берусь описать — что-то среднее между фырканьем и очень тяжёлым вздохом, — отвернулся и потрусил в арку. И я готова присягнуть на своей монстере: в этом фырканье было отчётливое «я же просил».

Под утро меня разбудил не звук — ощущение. Изменившийся дом. Я вышла на площадку в семь, ещё в тапках, и увидела: дверь Демьяна приоткрыта. Внутри — тишина.

Он сидел на полу кухни, привалившись к шкафу, в одних штанах, и прижимал к левому боку полотенце. Полотенце было бурым. Под ним, на плитке, подсыхали редкие тёмные капли.

— Не кричи, — сказал он, не открывая глаз.

— Я не кричу. — Голос у меня был на октаву выше нормы, но я действительно не кричала. — Что это?

— Это он. — Демьян отнял полотенце: вдоль рёбер шли три глубокие рваные борозды. — Пришёл в полнолуние. Умный. Знал, что зверя можно выманить из двора — кинул след в сторону парка, я повёлся, как щенок. Вернулся — он уже уходил. Успели... поговорить.

— Он тоже?..

— Тоже. — Демьян поморщился, садясь ровнее. — Теперь я знаю его запах без нашатыря и перчаток. И он знает, что я знаю. Аптечка под раковиной.

Следующие полчаса я узнала о себе новое: я умею промывать раны, не падая в обморок, если параллельно ругаться. Ругалась я вдохновенно — на него, на дикого, на луну, на риелторшу с её «сосед тихий». Демьян терпел. Только один раз, когда я слишком сильно прижала тампон, выдохнул сквозь зубы что-то на языке, которого я не знаю, и я предпочла не просить перевод.

— Между прочим, я тебе вчера махала, — сообщила я, отрезая пластырь. — Из окна. А ты фыркнул и ушёл.

— Я помню.

— То есть в волчьем виде ты всё понимаешь?

— Всё. — Он приоткрыл один глаз. — Просто реагирую честнее. Человеком я бы сделал вид, что не заметил, как ты нарушила единственную просьбу за вечер. Зверь на такое лицемерие не способен.

— И что означало фырканье?

— Цензурного перевода нет.

— Зашивать надо, — сказала я, глядя на борозды.

— К вечеру затянется. — Он опустил футболку. — На мне заживает быстро. Одно из немногих преимуществ моего... возраста.

— Демьян. — Я села на пол напротив. — Он приходил в полнолуние специально. Он тебя изучает. Так?

Он посмотрел на меня. И впервые за всё время не стал упрощать.

— Так. Он проверил, за сколько меня можно увести от дома и как быстро я возвращаюсь. Ответ ему понравился. — Пауза. — Значит, ждать осталось недолго.

И как будто в доме сработал сценарист: у меня в кармане зазвонил телефон. «Зоя Николаевна», — сообщил экран. В восемь утра в воскресенье.

— Верочка. — Голос хозяйки дрожал и суетился одновременно. — Верочка, вы только не обижайтесь, но вам надо съехать. До конца недели. Я задаток верну, я всё верну, только съезжайте, ради бога.

— Зоя Николаевна, подождите. Почему? Что случилось?

В трубке была пауза. Длинная. Я слышала, как она дышит — мелко, по-птичьи.

— Я не должна была вам сдавать, — прошептала она наконец. — Мне велели.

И повесила трубку.