Глава 5. Полнолуние по расписанию

Демьян поднялся через сорок секунд после того, как я забарабанила в пол – босиком, с таким лицом, с каким нормальные люди выходят на пожар, и с телефоном в руке уже набранным кому-то, кого я не знала.

– Номер, – сказал он вместо «здравствуй».

Я показала экран. Он сфотографировал, отправил, убрал телефон и только после этого посмотрел на меня по-настоящему.

– Что он сказал?

– Что мне идут пингвины. – Я обхватила себя руками. Меня трясло, и злилась я в основном на это: тело выбрало самый неудобный момент, чтобы поиграть в осиновый лист. – Демьян, я выходила в этих штанах один раз. Утром. К тебе. Он видел меня в подъезде.

– Или в глазок. Или с лестницы, или из квартиры. – Демьян прошел к окну, отодвинул штору на сантиметр, посмотрел вниз. – В доме шестнадцать квартир, четыре пустуют. Завтра к вечеру я буду знать, из какой пахнет ложью.

– А до завтра?

– До завтра ты спишь. – Он задернул штору. – Он звонил не для того, чтобы прийти. Он звонил, чтобы ты не спала. Не делай ему приятно.

Легко сказать. Я легла, он ушел, и до утра я слушала дом, как радиоприемник: скрип на площадке – помехи, лифт – помехи, ветка по стеклу – сердечный приступ. В шесть утра снизу снова пришел вибрирующий звук, ровный и низкий, и только под него я наконец уснула. Подозреваю, в этом и был замысел.

Квартиры он проверил. Пустующая двушка на первом этаже пахла, по его выражению, «чужим потом и наглостью»: вскрытый замок, следы у окна, вид точно на арку и на подъездную дверь. Наш общий знакомый заходил туда как минимум трижды. Полиция, вызванная Зоей Николаевной по настоянию «беспокойного соседа со второго этажа», зафиксировала взлом, поставила квартиру на сигнализацию и уехала, посоветовав «не накручивать себя». Золотые слова. Повешу над рабочим столом.

А потом наступила странная неделя – тихая и почти домашняя, если не считать того, что режим дня мне теперь составлял оборотень.

Мы стали... не знаю, как это назвать. Соседями в боевом режиме. Он спускался со мной до магазина и стоял у входа с видом человека, который охраняет не женщину с корзинкой, а как минимум инкассаторскую машину. Я варила на двоих суп, потому что готовить на одного – тоска, а на двоих – почти семейная логистика. Он ел молча, дважды, и на второй раз сказал «нормально», что по его шкале, как я понимаю, соответствует трем звездам Мишлен.

Заодно я выяснила про него следующее. Кофе он не пьет – «не действует». Спит четыре часа – «хватает». Читает бумажные книги, в основном по истории, потому что «половину помню и проверяю, где наврали». На вопрос, сколько ему лет, во второй раз ответил не «много», а «семьдесят четыре», и я подавилась супом, что доставило ему видимое удовольствие.

– Ты выглядишь на тридцать пять, – сказала я, откашлявшись.

– Спасибо.

– Это был не комплимент, это была претензия. Я в двадцать шесть уже пользуюсь кремом от морщин.

– Не помогает, – сказал он, посмотрев на меня внимательно. И я до сих пор не решила, что это было: оскорбление или лучший комплимент в моей жизни.

Еще я выяснила, что раздражительность у него имеет расписание. К середине недели он стал резче: короче отвечал, чаще стоял у окна, на площадке один раз рявкнул на курьера так, что тот, по-моему, до сих пор бежит. В четверг он принес из магазина стейки и съел свой... скажем так, в состоянии, которое шеф-повар назвал бы «блю», а я называю «сырое мясо, Демьян, оно сырое».

Я не следователь, но я гуглить умею. Календарь на моем телефоне сообщил, что в субботу полнолуние. Я положила телефон экраном вниз с таким чувством, будто подсмотрела чужую медкарту.

В пятницу вечером он постучал сам. Стоял на пороге, держась за косяк, и выглядел как человек с температурой тридцать девять, который делает вид, что просто устал.

– Завтра меня не будет с заката до рассвета, – сказал он. – Услышишь во дворе что угодно – не подходи к окну. Что угодно, Вера. Это раз.

– А два?

– Два. – Он помолчал. – Если постучат и скажут «лес» – не открывай. Завтра ночью я говорить не смогу.

Я стояла и смотрела на него. Семьдесят четыре года, плечи в дверной проем, глаза уже сейчас темнее обычного – и он говорил «не смогу говорить» так, как другие говорят «у меня завтра совещание».

– Это больно? – спросила я неожиданно для себя.

Он моргнул. Похоже, за семьдесят четыре года этот вопрос ему задавали нечасто.

– Первые лет десять, – сказал он. – Потом как разминка.

– Тебе что-нибудь нужно? Ну, не знаю... вода? Плед? Что берут с собой в полнолуние?

Уголок его рта дрогнул – на этот раз отчетливо.

– Тишину, – сказал он. – И чтобы одна копирайтерша не подходила к окну.

Разумеется, я подошла к окну.

В свою защиту скажу: я продержалась до трех часов ночи. Я честно лежала, честно считала овец, честно не думала про то, что во дворе – и в половине третьего двор ожил: короткий металлический лязг, шорох, потом тишина такой плотности, что звенело в ушах. А потом – вой. Не собачий. Ниже, длиннее, объемнее, как будто сам двор-колодец превратился в горло и выдохнул.

Я доползла до окна по-пластунски – если собираетесь смеяться, попробуйте сами, – и отогнула край шторы на сантиметр.

Луна заливала двор, как прожектор. И посреди двора, на снегу, которого еще вчера не было, стоял волк.

Я видела волков в зоопарке. Забудьте все, что вы видели в зоопарке. Это существо было размером с хорошего теленка, серое с темной полосой по хребту, и оно не бегало кругами, не нюхало углы – оно стояло неподвижно, подняв голову, и смотрело. Обходило взглядом окна – первый этаж, второй, третий... мое.

Желтые глаза нашли щель в шторе безошибочно, как будто я размахивала флагом.

По уму полагалось отпрянуть. Вместо этого я – клянусь, не знаю, что на меня нашло, – подняла руку и помахала. Помахала. Волку. В три часа ночи.

Волк смотрел на меня секунды три. Потом издал звук, который я не берусь описать – что-то среднее между фырканьем и очень тяжелым вздохом, – отвернулся и потрусил в арку. И я готова присягнуть на своей монстере: в этом фырканье было отчетливое «я же просил».

Под утро меня разбудил не звук – ощущение. Изменившийся дом. Я вышла на площадку в семь, еще в тапках, и увидела: дверь Демьяна приоткрыта. Внутри – тишина.

Он сидел на полу кухни, привалившись к шкафу, в одних штанах, и прижимал к левому боку полотенце. Полотенце было бурым. Под ним, на плитке, подсыхали редкие темные капли.

– Не кричи, – сказал он, не открывая глаз.

– Я не кричу. – Голос у меня был на октаву выше нормы, но я действительно не кричала. – Что это?

– Это он. – Демьян отнял полотенце: вдоль ребер шли три глубокие рваные борозды. – Пришел в полнолуние. Умный. Знал, что зверя можно выманить из двора – кинул след в сторону парка, я повелся, как щенок. Вернулся – он уже уходил. Успели... поговорить.

– Он тоже?..

– Тоже. – Демьян поморщился, садясь ровнее. – Теперь я знаю его запах без нашатыря и перчаток. И он знает, что я знаю. Аптечка под раковиной.

Следующие полчаса я узнала о себе новое: я умею промывать раны, не падая в обморок, если параллельно ругаться. Ругалась я вдохновенно – на него, на дикого, на луну, на риелторшу с ее «сосед тихий». Демьян терпел. Только один раз, когда я слишком сильно прижала тампон, выдохнул сквозь зубы что-то на языке, которого я не знаю, и я предпочла не просить перевод.

– Между прочим, я тебе вчера махала, – сообщила я, отрезая пластырь. – Из окна. А ты фыркнул и ушел.

– Я помню.

– То есть в волчьем виде ты все понимаешь?

– Все. – Он приоткрыл один глаз. – Просто реагирую честнее. Человеком я бы сделал вид, что не заметил, как ты нарушила единственную просьбу за вечер. Зверь на такое лицемерие не способен.

– И что означало фырканье?

– Цензурного перевода нет.

– Зашивать надо, – сказала я, глядя на борозды.

– К вечеру затянется. – Он опустил футболку. – На мне заживает быстро. Одно из немногих преимуществ моего... возраста.

– Демьян. – Я села на пол напротив. – Он приходил в полнолуние специально. Он тебя изучает. Так?

Он посмотрел на меня. И впервые за все время не стал упрощать.

– Так. Он проверил, за сколько меня можно увести от дома и как быстро я возвращаюсь. Ответ ему понравился. – Пауза. – Значит, ждать осталось недолго.

И как будто в доме сработал сценарист: у меня в кармане зазвонил телефон. «Зоя Николаевна», – сообщил экран. В восемь утра в воскресенье.

– Верочка. – Голос хозяйки дрожал и суетился одновременно. – Верочка, вы только не обижайтесь, но вам надо съехать. До конца недели. Я задаток верну, я все верну, только съезжайте, ради бога.

– Зоя Николаевна, подождите. Почему? Что случилось?

В трубке была пауза. Длинная. Я слышала, как она дышит – мелко, по-птичьи.

– Я не должна была вам сдавать, – прошептала она наконец. – Мне велели.

И повесила трубку.