Глава 4. Кодовое слово «лес»

Есть люди, которые в кризисной ситуации действуют собранно и четко: звонят куда надо, говорят короткими фразами, спасают себя и окружающих. Я не из них. Я из тех, кто сначала варит кофе.

Конверт лежал на кухонном столе между сахарницей и Агриппиной, которую я переставила с подоконника вглубь комнаты – от окна теперь хотелось держаться подальше и мне, и цветку. Фотография лежала рядом, лицом вниз, потому что смотреть на себя, снятую ночью через собственное окно, оказалось выше моих сил. Надпись я перечитала раз двадцать.

«Не прячься за оборотнем. Он не успеет».

Оборотень. Слово было выведено ровным, аккуратным почерком, без кавычек, без восклицательных знаков, без истерики. Так не пишут сумасшедшие. Так пишут люди, которые констатируют факт. Примерно с той же интонацией, с какой в квитанции пишут «задолженность за отопление».

Кофе я выпила половину. Вторую половину забыла на столе и пошла вниз, на второй этаж, в пижамных штанах с пингвинами, в куртке поверх футболки и с конвертом в руке. По дороге успела увидеть себя в зеркале лифта и подумать, что выгляжу как человек, у которого горит квартира. В каком-то смысле так и было.

Постучала. Три раза, потом еще два, потом наклонилась к двери и сказала, чувствуя себя полной идиоткой:

– Лес.

Дверь открылась раньше, чем я договорила «с». Демьян стоял на пороге – босиком, с мокрыми после душа волосами, в черной футболке, которая, кажется, была у него в единственном жанре, – и смотрел не на меня. На конверт. Сразу. Как будто конверт был единственным предметом, имеющим значение в радиусе этажа.

– Заходи, – сказал он и отступил в сторону.

Его квартира выглядела так, будто из нее вынесли все лишнее, а потом на всякий случай вынесли и половину нужного. Стол, два стула, диван, стеллаж с книгами без картинок на корешках. Ни телевизора, ни фотографий, ни намека на то, что здесь кто-то живет дольше недели. Пахло хвоей. Разумеется.

Он взял у меня конверт за уголок, двумя пальцами, поднес к лицу и медленно втянул воздух. Со стороны это выглядело так, словно человек нюхает почтовую корреспонденцию, и я бы засмеялась, если бы у меня внутри все не звенело, как посуда в серванте при землетрясении.

– Бумага из сетевого магазина, – сказал он. – Перчатки. Запаха нет. Совсем.

– Это хорошо или плохо?

– Это интересно. – Он положил конверт на стол. – Запах есть всегда. Если его нет, значит, его убрали. Он знал, что я буду нюхать.

– Все знают, что ты будешь нюхать, – не выдержала я. – Ты конверт нюхал дольше, чем я выбираю духи.

Он посмотрел на меня. Долго. Без улыбки, но с чем-то таким в глазах, что при желании можно было принять за далекого родственника улыбки.

– Сядь, Вера.

Я села. Он остался стоять – прислонился к подоконнику, сложил руки на груди, и подъемный кран его плеч перекрыл половину окна.

– Ты прочитала, что там написано, – сказал он.

– Сложно было не прочитать.

– И?

– Что «и»? – Я вдохнула. Выдохнула. – Хорошо. Давай вслух. Там написано «оборотень». Вчера у тебя были вертикальные зрачки. Ты слышишь через перекрытия, чуешь страх, переставляешь шкафы одной рукой и пахнешь лесом в октябре в центре города. Я копирайтер, Демьян. Я зарабатываю тем, что складываю факты в связный текст. Этот текст складывается в одно слово, и оно мне не нравится, потому что таких слов не бывает.

– Каких?

– Таких, которые бывают только в книжках.

Он молчал секунд пять. Потом сказал – спокойно, как говорят «передай соль»:

– Бывают. Просто им невыгодно, чтобы ты об этом знала.

Вот так. Ни грома, ни молний, ни драматической музыки. Стоит человек у окна, говорит, что он оборотень, а этажом выше у меня остывает недопитый кофе, и жизнь делится на «до» и «после» буднично, как проездной.

– Покажешь? – спросила я. Голос дрогнул только на последнем слоге, чем я почти горжусь.

– Нет.

– Почему?

– Потому что после «покажешь» люди делятся на два типа. Одни кричат. Другие начинают задавать по сто вопросов в час. Кричать ты не будешь, а на сто вопросов у меня нет времени. – Он оттолкнулся от подоконника. – Сначала о том, кто прислал конверт.

И он рассказал. Стоя посреди пустой комнаты, ровным голосом, глядя чуть мимо меня – так, как рассказывают то, что уже много раз прокручивали в голове.

Он называет таких «дикими». Одиночки без стаи, без правил, со сдвинутой внутренней настройкой – то, что у нормальных его сородичей отвечает за контроль, у этих выжжено или не работало никогда. Этот, конкретный, появился в городе около года назад. Он выбирает женщин, которые живут одни. Сначала просто смотрит – неделями, из дворов, с крыш, из арок. Потом дает понять, что смотрит: записки, звонки, мелкие следы. Ему важно, чтобы боялись. Страх для него – как для меня дедлайн: смысл существования.

– А потом? – спросила я.

– Потом по-разному, – сказал Демьян таким тоном, что уточнять расхотелось.

– И ты его... что? Ловишь?

– Консультирую людей со специфическими проблемами, – процитировал он сам себя. – Он – специфическая проблема. Я здесь из-за него. Квартиру на втором этаже я снял в марте, потому что этот дом стоял в центре его маршрутов. Я почти вычислил закономерность. А потом закономерность сломалась.

– Что случилось в марте?

– В марте отсюда съехала предыдущая жилица твоей квартиры. Лиля. – Он произнес имя нейтрально, но пауза перед ним была на полтакта длиннее, чем нужно. – Ей начали звонить. Потом записки. Потом она перестала плакать по воскресеньям и стала плакать каждый день. Я тогда еще не понимал, что он выбрал именно этот дом. Думал – совпадение. Уговорил ее уехать к матери. Она уехала, и я решил, что он пойдет следом. Ошибся. Он остался. Он ждал, кого заселят следующим.

– Меня, – сказала я.

– Тебя.

Мы помолчали. За окном во дворе кто-то хлопнул дверцей машины, и я вздрогнула так, что стул подо мной скрипнул.

– Почему ты не сказал мне съехать? – спросила я. – В первый же день. Ты ведь понял все в первый же день.

– Понял во вторую ночь, когда ты увидела его во дворе. – Он посмотрел на меня в упор. – Не сказал, потому что это ничего не решает. Лиля уехала за восемьсот километров. Тебе рассказать, откуда я знаю, что он помнит ее новый адрес?

– Не надо, – быстро сказала я.

– Не надо, – согласился он. – Съедешь – он поедет следом, а там у меня нет ни стен, которые я слышу, ни двора, который я знаю. Здесь у него нет шансов подойти незаметно. Здесь – я.

«Здесь – я» в его исполнении прозвучало убедительнее, чем вся система государственной охраны. Я разозлилась на себя за то, насколько мне стало спокойнее.

Потом были правила. Он диктовал, я записывала в заметки телефона, потому что память у меня копирайтерская: помню слоганы двухтысячных, забываю, зачем пришла на кухню. Правила выглядели так.

Первое: после заката одна не выхожу. Вообще. Мусор подождет, кофейня подождет, вдохновение подождет.

Второе: шторы задернуты до того, как включается свет, а не после. «Он фотографирует в промежутке. Промежутка не оставляй».

Третье: ничего не поднимать с коврика голыми руками. Если лежит – не трогать, стучать вниз.

Четвертое: незнакомый номер – не молчать в трубку, слушая. Сбрасывать сразу. «Ему нравится дыхание. Не корми».

Пятое: кодовое слово говорится только в дверь. Никогда – в телефон, никогда – в сообщении. «Если тебе напишут „лес" – это не я. Я не пишу. Я приходить умею».

– А если мне понадобится тебе написать?

– Стучи в пол. Два раза – все в порядке, просто проверка. Много и быстро – я поднимаюсь.

– Это самая странная система связи из всех, что у меня были, – сказала я. – А у меня был роман с человеком, который отвечал на сообщения раз в три дня.

– Он идиот, – сказал Демьян без выражения и пошел к двери. – Идем. Провожу наверх и кое-что сделаю.

«Кое-что» выглядело так: он медленно обошел мою квартиру по периметру, останавливаясь у окон, у входной двери, у вентиляционной решетки, и у каждой точки проводил ладонью по косяку – неторопливо, основательно, как будто проверял качество ремонта.

– Ты сейчас что делаешь? – не выдержала я на третьем окне.

– Ставлю подпись.

– На моей квартире?

– На твоей двери. И на окнах. – Он опустил руку. – Для тебя это ничего не значит. Для него – принципиально. Есть вещи, через которые дикий переступит только в крайнем случае. Чужая метка – одна из них. Считай, что я расписался на всех входах.

– Как в паспорте? – спросила я и тут же пожалела.

Демьян обернулся. Посмотрел на меня своим фирменным взглядом – три четверти скуки, четверть чего-то, от чего у меня теплеют уши.

– Как на территории, – сказал он и ушел, аккуратно притворив дверь.

Я осталась стоять посреди квартиры, которая теперь была подписана оборотнем, с монстерой, у которой явно накопились ко мне вопросы.

– Не смотри так, Агриппина, – сказала я. – Сама в шоке.

Ночью я лежала и слушала дом. В половине первого снизу пришел тот самый звук – низкий, вибрирующий, на границе слышимости. Теперь я знала, что это. То есть нет – понятия не имела, что это, но знала, кто. Разница огромная.

Я свесилась с кровати, дотянулась до швабры, которую с вечера предусмотрительно поставила у изголовья – не спрашивайте, – и стукнула в пол два раза. Все в порядке. Просто проверка.

Звук внизу оборвался. Пауза. Потом – три тихих, аккуратных удара в ответ.

Я лежала в темноте и улыбалась, как дура. Утром надо будет спросить, что означают три.

Телефон зазвонил в 01:52. Незнакомый номер. И вот тут, дорогие мои, выяснилось, как работают правила: помнила я их прекрасно, а рука уже нажала «принять», потому что рука у меня живет свою жизнь и правил не читала.

Тишина. Не пустая – живая. С дыханием.

«Сбрасывай, – сказала я себе. – Сбрасывай немедленно».

– Пингвины тебе идут, Вера, – сказал голос. Обычный. Спокойный. Вежливый почти.

Гудки.

Я сидела на кровати, сжимая телефон, и смотрела на задернутые – задернутые! – шторы. Пижаму с пингвинами я надевала на улицу один раз в жизни. Сегодня утром. На тридцать секунд коридора и один лестничный пролет – от моей двери до двери Демьяна.

Он видел меня не со двора.

Он был внутри дома.