Глава 6. Никаких случайностей
Зоя Николаевна жила через два квартала, в девятиэтажке с кодовым замком, который не работал, судя по всему, с прошлого века. Демьян поднимался по лестнице первым — рана под футболкой уже почти не мешала ему двигаться, что само по себе было отдельной новостью для моей картины мира, — а я шла следом и репетировала вежливое начало разговора. Репетиция не пригодилась.
— Верочка, я вам всё верну... — начала хозяйка, приоткрыв дверь на цепочке.
— Кто велел? — спросил Демьян.
Надо отдать должное Зое Николаевне: цепочку она сняла. Возможно, потому что по голосу Демьяна было понятно — дверь в её планах уцелела только при этом сценарии.
Мы сидели на кухне среди фиалок и магнитов из Анапы, и она рассказывала, комкая полотенце. В феврале к ней пришёл мужчина. Представительный, вежливый, «в хорошем пальто». Сказал, что ищет квартиру для племянницы. Заплатил за полгода вперёд — за то, чтобы квартира на третьем этаже дома по Кирова, семь, была сдана «молодой женщине, которая живёт одна». Не семье, не студентам, не командированным. Одинокой женщине. Риелторше он заплатил отдельно — за то, чтобы объявление показывали «правильным» кандидаткам и мягко отсеивали остальных.
— Он сказал — сюрприз, — шептала Зоя Николаевна. — Сказал, племянница гордая, помощь не примет, а так хоть жильё будет хорошее, недорогое... Я старая дура, Верочка. Я деньги взяла. А в пятницу он позвонил и сказал: пора заканчивать. Пусть съезжает. И голос такой... я всю ночь не спала.
— Как он выглядел? — спросила я. Собственный голос доносился до меня как сквозь воду.
— Обыкновенно. — Она беспомощно развела руками. — Лет сорок. Худощавый. Вежливый очень. Знаете, такой... незапоминающийся. Я его три раза видела и не нарисую.
— Не нарисуете, — согласился Демьян. Он за весь разговор не притронулся к чаю и смотрел в одну точку — в сахарницу, как будто у сахарницы имелись ответы. — Они умеют быть незапоминающимися.
На улице я остановилась посреди тротуара.
— Февраль, — сказала я. — Демьян. Я нашла это объявление в сентябре. Я тогда жила в другом городе. Я ещё... — Я посчитала в уме и почувствовала, как холод поднимается от асфальта по позвоночнику. — Я ещё даже не рассталась с Костей. Я не собиралась никуда переезжать. Как он мог в феврале готовить квартиру под меня?
— Никак, — сказал Демьян. — В феврале он готовил квартиру не под тебя. Он готовил ловушку под любую. Силок ставят не на конкретного зайца.
— Спасибо за сравнение.
— Извини. — Он действительно сказал «извини», и это было настолько на него не похоже, что я на секунду забыла, о чём мы. — Вера, посмотри на конструкцию. Квартира над моей. Единственная сдающаяся в доме, где живу я. Отсеянные «неправильные» кандидатки. Он не жертву искал. Жертва — расходный материал. Он строил сцену. Для меня.
— В смысле — для тебя?
Демьян долго молчал. Мы шли мимо кофейни, мимо аптеки, мимо нормальной человеческой жизни, и он молчал так, что я слышала, как у него работает челюсть.
— Восемь лет назад я уже встречал его почерк, — сказал он наконец. — Другой город. Тоже записки, тоже звонки, тоже «он не успеет». Тогда он подписывался иначе, но строил так же: выбирал женщину, к которой у кого-то из наших было... неравнодушие. Понимаешь? Ему не интересно просто пугать. Ему интересно пугать на глазах у того, кто обязан защитить. Он охотится не на женщин. Он охотится на защитников. Женщины — способ.
— И чем кончилось? Восемь лет назад?
— Я его взял. Почти. — Демьян остановился у нашей арки и посмотрел вверх, на тёмные окна. — Защитник сорвался раньше времени. Дикий этого и ждал: подставил его под нарушение — под превращение при свидетелях, при камерах. Наши законы за такое... неважно. Защитника убрали свои же. Женщина уехала, сломанная. А он ушёл и прислал мне открытку. С благодарностью за игру.
— А теперь он вернулся сыграть с тобой.
— Теперь он вернулся сыграть со мной. — Демьян перевёл взгляд на меня, и в его глазах было то, чего я там ещё ни разу не видела. Не скука. Не раздражение. Вина, старая, как он сам. — И я привёл тебя на доску, потому что три недели считал тебя случайной соседкой.
Мы стояли под аркой. Над нами не горел фонарь — теперь я знала, что лампочку выкручивают не коммунальщики.
— Уезжай, — сказал он. — Я серьёзно. Я ошибся, что не отправил тебя сразу. К матери, к подруге, куда угодно, я дам сопровождение, есть люди... есть не совсем люди, но надёжные. Он не поедет за тобой. Ему нужна не ты, ему нужен я.
И вот тут, дорогие мои, я разозлилась по-настоящему. Не испугалась — испугаться я успела раньше и основательно. Разозлилась.
— Значит так, — сказала я. — Во-первых, не ори на меня.
— Я не...
— Ты орёшь внутренне, у тебя скулы звенят. Во-вторых. Я не фигура на доске, не расходный материал и не сцена. Я Вера Ларина, я живу в этой квартире, у меня там монстера и дедлайн во вторник. В-третьих, если я уеду, он что сделает? Найдёт другую одинокую дуру, подсунет ей квартиру и начнёт всё заново, только ты будешь дёргаться ещё и из-за того, что её не знаешь. Я хотя бы предупреждена. Я, между прочим, вооружена шваброй и системой стуков. В-четвёртых...
Я не придумала «в-четвёртых». Я стояла, задрав голову, злая, в старом пуховике, а он смотрел на меня сверху вниз, и что-то у него в лице сдвигалось — медленно, как лёд в апреле.
— Ты самая нелогичная женщина из всех, кого я встречал за семьдесят четыре года, — сказал он тихо.
— Врёшь. Наверняка были хуже.
— Были громче. Нелогичнее — нет.
Он поднял руку — медленно, как будто сам не до конца верил в то, что делает, — и заправил мне за ухо прядь, выбившуюся из-под шапки. Ладонь у него была горячая, как батарея в феврале, и на одну секунду весь двор с его выкрученными лампочками перестал существовать.
— Вера, — сказал он, наклоняясь. Голос у него сел на полтона.
В кармане у меня заорал телефон.
Мы отпрянули друг от друга, как школьники. На экране светился незнакомый номер, и сообщение, пришедшее следом, я прочитала вслух, потому что одной мне читать его не хотелось:
«Спустись в арку через десять минут. Есть разговор про твоего соседа. Лес. Д.»
— Он не знает про «в дверь», — сказала я. — Он думает, кодовое слово работает в сообщениях. Ты был прав.
— Или знает и проверяет, помнишь ли ты. — Демьян уже набирал кого-то, прижав телефон плечом. — Поднимайся к себе. Запрись. Это не десять минут, это значит — он уже здесь и смотрит, куда ты пойдёшь. Стой у двери, жди моего стука.
Дальше всё случилось быстро и неправильно.
Я поднялась. Лестница была тёмной — все лампочки, до самого верха, выкручены, и в этой темноте пахло чужим: сырым, кислым, нежилым. Я нащупала ключ, и в этот момент площадкой ниже, между мной и квартирой Демьяна, скрипнула ступенька.
— А он предсказуемый, — сказал голос. Тот самый. Вежливый. — Сейчас обегает двор, ищет меня снаружи. Секунд сорок у нас есть. Здравствуй, Вера. Вблизи ты лучше, чем в окне.
Я не видела его лица — только силуэт на фоне серого лестничного окна. Худой. Обыкновенный. Незапоминающийся.
— Я же писал тебе, — продолжал он почти ласково, делая шаг вверх. — Не прячься за оборотнем. Он не успе...
— ЛЕС! — заорала я так, что с перил, кажется, слетела краска. — ЛЕС, ЛЕС, ЛЕ...
Дверь этажом ниже не открылась — она вылетела. С мясом, с коробкой, с куском стены. И в лестничный пролёт хлынуло то, что я видела из окна в полнолуние, только теперь между нами не было ни стекла, ни двадцати метров: серая масса, жёлтые глаза, звук, от которого дом присел на фундаменте.
Меня швырнуло к стене — не зверем, воздухом. Дальше я помню кадрами. Силуэт дикого, метнувшийся вниз, через пролёт, нечеловечески быстро. Серая тень, снёсшая перила. Грохот, вой, короткий чужой визг — и звон стекла на первом этаже, где окно подъезда стало на одно окно меньше.
Тишина пришла как обморок.
Волк стоял на площадке первого этажа среди стекла. Потом его повело, смяло, перекрутило — смотреть на это было нельзя и не смотреть было нельзя, — и через десять секунд на площадке, тяжело дыша, стоял Демьян. В лохмотьях футболки, босиком, с чужой кровью на предплечье.
— Жив? — спросила я сверху. Голос сорвался.
— Я — да. Он — пока тоже. Ушёл дворами, кровит. — Демьян нагнулся и поднял с пола, из стеклянного крошева, телефон в треснувшем чехле. Экран горел. — Обронил.
Я сползла к нему по лестнице на ногах из ваты. На экране, под трещиной, была открыта галерея. Фотографии. Моё окно, я с кружкой, я у подъезда, я в арке — десятки. Демьян листнул дальше, и я перестала дышать.
Другая женщина. Другой двор, другой город, летние снимки: у машины, на балконе, с пакетами у подъезда. Светлые волосы, усталое лицо. На последних фото — вокзал, перрон, окно поезда.
— Кто это? — прошептала я.
Демьян смотрел на экран, и лицо у него было как в тот первый вечер — каменное, только теперь я знала, что у этого камня внутри.
— Это Лиля, — сказал он. — Снимки этой весны. Она не доехала до Саратова, Вера. Он никогда не ждал следующую. Он вёл обеих.
Внизу, над почтовыми ящиками, на стене, свежей краской, ещё пахнущей растворителем, было выведено ровным аккуратным почерком:
«Я ВЫБРАЛ ТЕБЯ ЕЩЁ ВЕСНОЙ, ВЕРА».