Глава 4. Наряд на себя

Мне выдали провожатого, как выдают ведро без ручки: с видом, что делают одолжение.

Он ждал у ворот Палаты, когда рассвело. Крупный, спокойный, в кожаном под серым плащом, с двумя ножами на поясе, которые он носил так удобно, что сразу было видно, где он их брал в руки чаще, чем клал обратно. Лошадь под ним стояла смирно. Я лошадей боюсь с детства и знал, что это тоже будет заметно.

– Возжай, – сказал он и не подал руки. – До Косой переправы. Магистр велел, чтобы вы доехали.

– Чтобы доехал или чтобы приехал? – спросил я.

Он посмотрел на меня без выражения.

– Доедете, – сказал он. – Дальше как получится.

Я четыре года открываю двери людям, которые улыбаются в глазок и держат за спиной претензию. Я умею на слух отличать жителя, который рад мастеру, от жителя, который уже написал жалобу и теперь ждет повода. Возжай был из вторых. Он был вежлив ровно настолько, чтобы потом никто не сказал, что он был груб.

Тэя вышла следом за мной, с котомкой через плечо и с книгой под мышкой. Не с той, реестровой, а со своей, потрепанной, в которую она переписала мне опись.

– Я с вами, – сказала она.

– Вас не отпустят.

– Меня уже отпустили, – сказала она. – Списанному делопроизводителю не выдают подорожную, зато у него ее и не спрашивают. Я никто. Никто ходит где хочет.

Возжай смотрел на нее и молчал, и это молчание мне не понравилось больше, чем ножи.

Мы выехали втроем. Я на смирной кобыле, которая, кажется, поняла про меня все за первые сто шагов и решила не позориться вместе со мной. Тэя пешком, потому что ходить она любила, а верхом не умела. Возжай впереди, спиной к нам, что для человека с двумя ножами говорит либо о большой уверенности, либо о том, что нож ему пока не нужен.

Дорога шла вниз, к нижнему городу и дальше за реку. Я оглянулся один раз. Палата стояла на горе серым коробом с узкими окнами, и над ней еще дотлевали звезды. Двадцать два года старик ждал человека, который придет и все сделает правильно. Я уезжал от него в чужой куртке с чужого плеча, потому что мою рабочую с логотипом кто-то в Палате уже прибрал, а спорить я не стал.

– Читайте, – сказал я Тэе, когда город остался за спиной. – Всю. По порядку. Я хочу знать список целиком, а не по одной строке в неделю.

Тэя пристроила книгу на ходу, придерживая большим пальцем.

– Пункт первый, – начала она. – И придет он в год, когда река встанет дважды. Закрыт.

– Дальше то, что я еще не слышал.

– Пункт третий, – сказала она. – И усмирит он огонь, что дышит под городом.

Я запомнил. Огонь, который дышит. Не пожар. Пожар не дышит, пожар жрет. Дышит то, что тлеет.

– Пункт пятый. И рассудит он две крови у одной воды.

– Дальше.

– Пункт шестой. И отопрет он воду, что заперли живые.

Я поймал себя на том, что киваю, как на планерке. Два про воду, одно про огонь. Заперли живые. Значит, не прорвало и не пересохло, значит, кто-то закрыл руками и не отдает.

– Пункт восьмой. И укроет он бегущего от копья.

– Дальше.

– Пункт десятый. И назовет он вора по имени, и вор откликнется.

– Одиннадцатый.

Тэя запнулась.

– Одиннадцатый, – сказала она тише. – И станет он у ворот дома Сивых.

Я ехал и молчал. Одиннадцатый был короткий и без действия. Просто встанет у ворот. А двенадцатый, который она мне открыла из-под сургуча, был про то, что у этих же ворот носитель ляжет и больше не встанет.

– Красиво написано, – сказал я. – Одиннадцатый ставит меня к воротам. Двенадцатый кладет. Между ними ни слова, что там случится. Как будто автор знал, что если написать словами, читатель откажется идти.

– Так пишут описи, – сказала Тэя. – Действие называют, причину прячут.

– Так пишут и заявки, – сказал я. – Житель пишет «шумит труба». Житель не пишет, что он сам подложил под нее ведро, чтобы не капало, и ведро дребезжит. Причину прячут все. Не со зла. Со стыда.

Возжай впереди чуть повернул голову. Слушал. Пусть слушает. Человеку, которому велено проследить, чтобы я приехал и там уже как получится, полезно знать, что я умею читать заявки.

Мы ехали до полудня. Тэя рассказывала мне про мир по дороге, короткими кусками, так, как рассказывают дом новому жильцу: тут не ходи, тут тянет, тут сосед. Верхний город и нижний, Палата над всеми, дома по родам, кровники по описи. Про кровников я спросил отдельно.

– Дом Сивых мне кровники, – сказал я. – Почему? Я им еще ничего не сделал.

– По описи, – сказала Тэя. – Кровник не тот, кому ты навредил. Кровник тот, кому ты навредишь по тексту. Заранее. Им объявили про дом Сивых в тот же день, что и вписали пункт четвертый. Восемьдесят лет назад.

– Восемьдесят лет они ждут человека, который придет их убить.

– Восемьдесят лет они его ждут, – сказала Тэя. – И каждого чужого, кто входит в верхний город, первым делом проверяют, не он ли.

Я подумал про Ждану Сивую, которая пришла ко мне ночью, чтобы заранее посмотреть на своего убийцу, и мне стало понятнее, откуда у нее такое лицо.

К полудню дорога свернула к реке, и там я услышал воду, которой не должно было быть.

Река шумела не так, как течет река. Она шумела зло, узко, с надрывом, как шумит вода, которую загнали в тесное. Мы выехали из-за ольшаника, и я увидел мельницу.

Мельница стояла над плотиной. Плотина была новая, свежий тес еще желтел. Затвор в ней был опущен и подперт бревном, и подперт добротно, на совесть, человеком, который очень не хотел, чтобы затвор подняли. Выше плотины река разлилась и стояла бурым озером до самого края, лизала огороды, подтопила две избы по нижнему венцу. Ниже плотины лежало сухое каменное русло, и в этом русле, на камнях, среди дохлой рыбы, сидели люди и смотрели вверх, на мельника.

Мельник стоял на плотине с топором. Не рубить. Держать.

– Не подходи, – сказал он, увидев нас. – Мое.

– Что твое? – спросил я, слезая с кобылы. Слезал я некрасиво, но живым, и то ладно.

– Вода моя, – сказал мельник. – Плотину я ставил. Тес я купил. Кто мельню держит, тот воду и держит. Пусть внизу платят помол, будет им вода.

Внизу, в сухом русле, застонали. Там сидела деревня, которой без воды нечем поить скотину и не на чем молоть свое же зерно, кроме как у этого мельника, за его цену. Он запер реку, чтобы деревня приходила к нему на поклон. И река стояла, и подтапливала верхних, и сушила нижних, и все были ему должны.

Возжай не слез с лошади.

– Не наше, – сказал он. – Едем. До переправы два дня.

Я его не слушал. Я смотрел на затвор.

Затвор был устроен просто и глупо, как устраивают люди, которые впервые в жизни строят плотину и очень собой довольны. Один щит, один паз, одно бревно-подпорка. Ни сброса, ни перелива. То есть эту воду вообще нельзя было спустить понемногу. Ее можно было только держать или обрушить всю разом.

– Тэя, – сказал я тихо. – Шестой пункт. Про запертую воду.

Тэя посмотрела на плотину и медленно кивнула.

– Мельник, – сказал я громко. – Затвор опустишь до конца или так и будешь на топоре стоять?

– Не подниму, – сказал он. – Хоть режь.

– А я и не прошу поднять. Я прошу опустить. До самого низа.

Он не понял. Никто не понял. Тэя тоже смотрела на меня, как на сумасшедшего, а внизу деревня притихла, потому что человек, который лезет к запертой воде, всегда собирает зрителей.

Дело было в бревне. Мельник подпер щит бревном снизу, наискось, враспор, чтобы напор не выдавил затвор. Он думал, что держит воду. На самом деле бревно держало щит на весу, в пальце от дна, и вся река давила в эту щель понизу и точила паз. Я это видел по струе, которая била из-под щита тонко и грязно, вымывая песок. День, два, и паз подмоет, и щит вырвет целиком, вместе с бревном, вместе с мельником, вместе с новым желтым тесом.

– Слушай сюда, – сказал я, поднимаясь к нему по мокрым бревнам. – Ты не воду держишь. Ты держишь бомбу. Вон видишь, снизу точит? Это тебе паз промывает. Сегодня к ночи, завтра к утру у тебя вырвет весь щит разом. И тогда воды не будет ни тебе, ни им. Будет то, что я вчера разгребал в нижнем городе. Знаешь, сколько там утонуло?

Мельник смотрел на струю снизу. Он ее раньше не замечал, потому что смотрел вверх, на большую воду, а беда шла понизу, тихо.

– И что делать, – сказал он уже не так твердо.

– Опускай щит до дна. Совсем. И режь в нем перелив. Вот тут, сбоку, вполовину высоты. Узкий, в ладонь. Река будет уходить понемногу и ровно, паз мыть перестанет, потому что не будет щели понизу. Верхних отпустит, нижним пойдет вода. А мельня твоя встанет на ровный проток и будет молоть круглый год, а не два месяца по большой воде. Круглый год, понял? Больше намелешь. Больше возьмешь.

Про больше возьмешь я добавил не для красоты. Я мастер, а не проповедник. Человека не убедишь тем, что так будет честно. Человека убеждаешь тем, что так будет ему выгодно, и это, к сожалению, работает.

Мельник опустил топор.

Мы провозились до вечера. Я показывал, деревенские рубили, мельник командовал так, будто сам придумал. Опустили щит на дно, враспор больше не ставили, пропилили сбоку узкий перелив. Река дернулась, нашла его и пошла вниз ровной прямой струей, звонкой и чистой. Бурое озеро наверху осело на ладонь, на две. В сухом русле внизу зашевелилась, потекла вода, и деревенские побежали за ней, как дети.

Я стоял на плотине, мокрый по пояс, и смотрел, как уходит напор.

– Шестой, – сказала Тэя рядом. Тихо, только мне. – Закрыт.

Я полез в нагрудный карман за телефоном. Посмотреть время. По привычке, которую четыре года вбивали в меня сроки и рейтинг.

Телефона не было. Телефон я уронил в устье позапрошлой ночью. Карман был пустой и мокрый.

И тут случилось то, чего я ждал и все равно не был готов.

Я хотел вспомнить, во сколько у меня завтра начинается смена. Просто чтобы понять, сколько у меня времени. И не вспомнил. Не так, что забыл цифру. А так, что не стало самого места, где эта цифра лежала. Я знал, что была смена. Я знал, что был график, приклеенный на холодильник магнитом в виде краба. Магнит помнил. График нет. Между мной и графиком кто-то стер строку, аккуратно, как стирают меловую линию подошвой.

Я стоял на чужой плотине, в чужом мире, и не мог вспомнить свой рабочий график, и это было хуже, чем порез, хуже, чем свечи, хуже всего, что со мной тут было.

– Что, – сказала Тэя, глядя мне в лицо.

– Смена, – сказал я. – У меня была смена. Я не помню когда.

Тэя ничего не сказала. Она уже понимала про это больше меня. Она сверяла якорь. Она знала цену.

Возжай подъехал ближе. Он весь день просидел в седле, ни разу не слез, не подал ни бревна, и теперь смотрел на плотину, на радостную деревню, на меня.

– Долго, – сказал он. – Мы потеряли день. За такое магистр не похвалит.

– Магистру передай, – сказал я, – что заявку шестую я закрыл. Пусть отметит в реестре. Заодно спроси у него, за какой из двенадцати он мне ставит камень.

Возжай не ответил.

Мы заночевали в деревне, в сухой избе, которую нам отдали без спора, потому что теперь я был человек, вернувший воду. Тэя уснула у печи, положив под голову свою книгу. Возжай сидел у двери, спиной к стене, лицом к нам, и не спал. Я тоже не спал. Я лежал и пробовал вспомнить свой график, и лицо диспетчера в конторе, и как звали сменщика, и с каждым разом выходило все ровнее и пустее, как будто я щупал стену там, где вчера была дверь.

Под утро, в самый глухой час, я вышел до ветру и остановился на крыльце.

За рекой, за низким туманом, в стороне, куда нам завтра ехать, небо было не такое, как везде. Не заря. Заря розовая и чистая. Это было бурое, низкое, и оно не гасло к утру, а стояло, как стоит над городом дым от невидимого огня.

Возжай вышел следом и встал рядом, глядя туда же.

– Гарь, – сказал он. – Верхний посад. Там третий год из земли идет чад. Люди мрут во сне, тихо. Палата их списала. Дорога в объезд, лишних полдня. Утром объедем.

Я смотрел на бурое зарево, которое дышало над землей и не гасло, и вспоминал третий пункт.

И усмирит он огонь, что дышит под городом.

– Не объедем, – сказал я.