Глава 3. Двенадцать заявок

Магистр Ольхан Дерг ужинал.

Я в этом ничего плохого не вижу, человеку надо есть, но когда ты идешь по темному коридору с чужим нарядом на списание себя в кулаке, а находишь старика, который аккуратно ест кашу с медом, это как-то сбивает настрой.

Я положил лист на стол рядом с миской.

Ольхан посмотрел, дожевал и отложил ложку.

– Копия, – сказал он. – Плохая. Писаря я найду.

– Это все, что вы хотите сказать?

– Нет. Садитесь.

Я не сел.

– Двадцать два года, – сказал Ольхан. – Я пришел в Палату мальчишкой при чернильнице, когда опись только сводили из трех списков. Я ее знаю наизусть. Я знаю, что бывает, когда описи стоят. Тридцать первый год, мор в Заречье, три деревни выгорели вместе с людьми, потому что некому было исполнить пункт про огонь. Я туда ездил. Я там считал.

– И поэтому меня надо убрать.

– Вас надо заменить, – сказал он спокойно. – Это не одно и то же, хотя я понимаю, что для вас разницы никакой. Договор нельзя расторгнуть иначе. Я двенадцать раз перечитал уложение за прошлую ночь. Первый вид требует, чтобы указанный явился сам и подписал, зная о последствиях. Вы правда думаете, что ваш сосед сверху приедет и распишется кровью за шестьдесят три жизни?

– Я думаю, что его надо было спросить.

– Его нельзя спрашивать, – сказал Ольхан. – Спросишь, откажется. Откажется, договор не сойдется, и тогда не будет вообще никакого Избранного, а описи это не нравится. Опись начнет искать сама. Вы видели, как она ищет. Вы поэтому здесь.

Он взял ложку и снова положил.

– Я не убийца, – сказал он. – Я распорядитель. Через два дня вы поедете к Косой переправе, потому что вызов принят и не явиться нельзя. Там будут Сивые. Они не будут вежливыми. Все закроется само, без крови на моих руках, и я поставлю вам камень, и на камне будет ваше имя.

– На камне будет «Вячеслав К.», – сказал я. – Больше не влезет.

Ольхан впервые опустил глаза.

– Мне жаль, – сказал он, и, кажется, это была правда. – Вы не заслужили. Но и Заречье не заслужило.

Я забрал лист со стола.

– Знаете, что самое смешное? – сказал я от двери. – Вы двадцать два года ждали человека, который придет и все сделает правильно. А пришел я. И я вам сейчас все сделаю правильно, просто вам это не понравится.

Тэя ждала меня в коридоре, у стены, с фонарем.

– Вы слышали?

– Я слышала с середины.

Она достала из рукава ключ. Железный, длинный, с бородкой в три зуба.

– Тяговое подполье под Кругом Отклика, – сказала она. – Там чертежи привязки. Я не имею права его давать.

– Зачем даете?

Тэя посмотрела в темноту коридора.

– Сверку якоря делала я, – сказала она. – Расчет привязки пришел готовый, от магистра. Моя работа была проверить и подписать. Я подписала. Там был ярус, а я его не проверила, потому что кто же проверяет магистра. Меня спишут в нижний архив, я это знаю с той ночи. Но подпись моя, значит, и глупость моя, и разгребать мне.

Подполье оказалось именно тем, чем я его себе представлял, и это меня, честно говоря, обрадовало.

Низкий кирпичный свод. Пол в кирпичной пыли. И каналы. Ходы в полторы ладони, выложенные тесаным камнем, они сходились со всех сторон к середине, под самый центр Круга, и уходили вверх широким устьем, забранным чугунной решеткой.

Внизу, по краю, шли отверстия в стенах, забранные пластинами на винтах.

– Это что? – спросил я, хотя уже знал.

– Нижние продухи, – сказала Тэя. – Подача.

Я сел на корточки и стал смотреть.

Есть вещи, в которых я не разбираюсь. Магия, право, стихосложение, отношения. И есть одна вещь, в которой я разбираюсь лучше всех в этом зале, включая старика с посохом.

Это тяга.

Тяга везде одна и та же. Есть подача, есть вытяжка, есть разница давлений, и все, что между ними, честно ходит из точки, где больше, в точку, где меньше, и никакие мантии на это не влияют.

Тэя разложила на полу чертеж, и я читал его минут двадцать, водя пальцем, как читаю проектную схему стояков в новом доме.

– Вот, – сказал я наконец. – Объясните мне это словами.

Я показал на строку, вписанную в угол чертежа старым уставным почерком.

– «Якорь ставится на восходящем токе жилища», – прочитала Тэя. – Круг тянет. Тяга уходит вверх, в устье, и там, наверху, находит встречный ток в жилище указанного и садится на него. Как на нитку.

– То есть вы цепляетесь за чужую вытяжку.

– Можно и так.

– А если в жилище тяги нет?

Тэя моргнула.

– Тогда цепляться не за что, – сказала она медленно. – Тогда якорь не встанет, отклик сорвется, и повторять нельзя раньше сорока дней, потому что круг должен остыть.

Я сел на кирпичный пол и засмеялся.

Смеялся я, наверное, дольше, чем следовало, и Тэя смотрела на меня с той жалостью, с какой смотрят на людей, у которых поехало.

– В моем доме, – сказал я, отсмеявшись, – общий вентканал на четыре квартиры. Стояк идет через все четырнадцать этажей. Позавчера в двадцать три сорок я вытащил из него вот это.

Я поднял с пола синий пакет, который таскал с собой двое суток, потому что не смог заставить себя бросить чужой мусор посреди чужого мира.

– Пока это лежало в стволе, тяги в моем подъезде не было. Совсем. Лист бумаги падал.

Тэя посмотрела на пакет. Потом на устье. Потом снова на пакет.

– Вы хотите отправить это обратно, – сказала она.

– Я хочу вернуть жильцу его мусор, – сказал я. – Мечтал об этом с первого дня.

Второй отклик назначили на середину ночи.

Наверху ходили, ставили свечи, разматывали шнур, зачитывали, и все это слышалось через свод глухо и торжественно, как ремонт у соседей. Я лежал в подполье за грудой битого кирпича, в трех шагах от устья, и ждал.

Тэя стояла наверху, в зале, с книгой, потому что делопроизводитель обязан присутствовать. Мы договорились: она не делает ничего, кроме своей работы, и записывает то, что увидит. Это, как выяснилось, оказалось самым важным.

Круг заработал в час, когда даже собаки спят.

Сначала пол стал теплым. Потом от нижних продухов пошел воздух, ровно, отовсюду сразу, и в подполье поднялась кирпичная пыль. Пламя моего фонаря легло набок и потянулось к середине.

А потом устье взяло.

Тяга поднялась такая, что у меня заложило уши. Это была не буря, буря шумит. Эта была тихая и жадная, как открытая шахта в двадцать этажей. Пыль ушла вверх сплошным столбом. Мою куртку рвануло вверх и хлопнуло по лицу.

Я пополз к решетке.

Есть простое правило, которому меня научил дядя Гена на второй неделе работы: если тебя тянет, держись за что-нибудь железное и не думай о красивом. Я держался за скобу в кладке левой рукой. Правой я вел пакет по полу.

У самого устья пакет попробовал уйти сам. Я его придержал.

Я ждал не просто тяги. Я ждал, когда сверху, из решетки, потянет знакомым.

И оно потянуло. Через все свечи, ладан и горелую траву вдруг пробило родным до тошноты: сырой бетон, чужая жареная картошка и слабый запах кошачьего корма с двенадцатого этажа.

Мой подъезд. Он был там, наверху, за решеткой, в полутора ладонях.

Я разжал руку.

Пакет ушел вверх, как пробка из бутылки, и исчез.

А дальше меня дернуло следом, потому что я идиот и потому что подался вперед корпусом, чтобы посмотреть.

Скоба спасла. Я повис на левой руке, ногами по воздуху, и тяга полезла по карманам, как карманник в трамвае. Из нагрудного, куда я всегда кладу телефон, чтобы не сел от холода, его выщелкнуло сразу.

Я успел увидеть, как он мелькнул. Экран загорелся от удара, и одну долю секунды в устье светилась маленькая яркая картинка: список заявок и адрес Ольховая, четырнадцать.

Потом его не стало.

Тяга оборвалась мгновенно, как выключили.

Столб пыли осел мне на голову. Стало тихо, и в этой тишине сверху, из устья, что-то выпало и шлепнулось на кирпич.

Я подполз и посветил.

Резиновый коврик. Половина резинового коврика, отхваченная ровно, как ножницами по линейке. На той половине, которая долетела, было написано крупными буквами: «ДОМ, МИЛЫЙ».

Я сидел на полу подполья, в кирпичной пыли, с половиной чужого коврика в руках, и мне было хорошо. Первый раз за трое суток.

Наверху кричали.

Я поднялся в зал по узкой лестнице и вышел в свете свечей, весь белый от пыли, и сотня человек в мантиях повернулась ко мне.

Ольхан стоял в центре круга. Мел был чистый. Ни крови, ни человека, ни соседа Кирилла, ничего.

– Якорь не встал, – сказал он и посмотрел на меня.

– Тяги нет, – сказал я. – Бывает. Засор.

Тэя вышла вперед с книгой. Голос у нее был ровный, диспетчерский, как тогда на мосту.

– Отклик второй, повторный, – прочитала она вслух то, что уже вписала. – Якорь не встал по причине отсутствия восходящего тока в жилище указанного. Причина внешняя. Свидетелей девяносто четыре. Повтор не ранее чем через сорок дней.

Она закрыла книгу.

Ольхан долго смотрел на нее. Потом протянул руку.

Тэя сняла с пояса медную печать делопроизводителя и положила ему на ладонь.

Ее отстранили в ту же ночь, при всех, коротко и буднично, и никто не сказал ни слова, потому что все хотели спать.

Утром мы сидели в архиве, где было по-прежнему холодно. Тэя без печати выглядела странно, как электрик без пояса.

– Сорок дней, – сказала она. – Я вам купила сорок дней и потеряла место. Что вы будете с ними делать?

Я разложил перед собой опись. Не книгу, а сведенный список, который она мне переписала: двенадцать строк, из них одиннадцать читаемых.

– Вы знаете, чем я занимаюсь? – сказал я. – У меня в приложении висит список заявок. Их каждый день двенадцать, пятнадцать, двадцать. У каждой есть текст, срок и графа «исполнитель». Текст пишет житель, и пишет он его отвратительно. «Из вытяжки чужое». «Шумит труба». «Сделайте что-нибудь с водой».

Я постучал пальцем по седьмой строке.

– «И остановит он воду, что убивает нижний город». Житель написал заявку. Житель не написал, как ее закрывать. Я мог заткнуть трубу, и через час рвануло бы в другом месте, и людей бы смыло. Я открыл сброс. Заявка закрыта. Формулировка соблюдена.

Тэя смотрела на меня очень внимательно.

– Пункт четвертый, – сказал я. – «И падет дом Сивых, и не останется в нем ни одного дышащего». Это тоже текст. Плохо написанный текст. Я его закрою.

– Как?

– Пока не знаю, – честно сказал я. – Я и про воду не знал, пока не увидел лавку. Но я поеду к переправе не за тем, чтобы там умереть, и не за тем, чтобы кого-то убить. Я поеду торговаться. Мне нужно, чтобы Ждана Сивая рассказала мне все про свой дом. Из чего он, кто в нем, что там считается домом по бумагам. Заявку закрывают на месте, а не по телефону.

Тэя молчала.

– Одиннадцать заявок, – сказал я. – Сорок дней. Я так живу с двадцати семи лет, только там премия, а тут я.

– Не одиннадцать, – сказала Тэя.

Она открыла реестр и повернула ко мне.

– Пункт первый закрыт в ночь отклика. Пункт седьмой закрыт у водогона. Пункт второй, – она провела пальцем, – «и признает его город прежде, чем признает его Палата». Закрыт на мосту, когда они встали на колени. Пункт девятый: «и придет к нему кровь врага прежде срока». Закрыт в ту ночь, когда к вам пришла Ждана Сивая. Сама. Раньше назначенного.

Я смотрел на четыре пометки и считал, и получалось у меня плохо.

– Четыре, – сказал я. – За трое суток. И два из них я даже не заметил.

– Вы их и не исполняли, – сказала Тэя. – Они исполнились через вас.

Я взял ее перо, обмакнул и вписал напротив четвертой строки, сбоку, своим почерком, так же, как пишу в акте:

«Закрыть без крови. Срок два дня. Исполнитель тот же».

– Это подлог, – сказала Тэя.

– Это наряд, – сказал я.

И тогда она посмотрела на нижний край листа, где двенадцатая строка была не строкой, а полоской бумаги, приклеенной поверх, с оттиском печати на сургуче.

– Вам надо знать еще одно, – сказала она. – Двенадцатый оглашается по исполнении одиннадцатого. Но я больше не делопроизводитель, и мне нечего терять.

Она подцепила сургуч ногтем.

Бумага отошла легко, вместе с сухой крошкой печати, и под ней открылась строчка, написанная тем же уставным почерком, что и все остальные.

«Пункт двенадцатый. И когда исполнится одиннадцать, ляжет носитель у ворот, и на том опись закроется».

Я перечитал ее три раза.

Потом сложил лист и убрал за пазуху.

– Значит, одиннадцать заявок, – сказал я. – И одна, которую я закрывать не буду.