Глава 1. Ближе всех к вытяжке

– Славик, я звоню в такое время не от хорошей жизни, – сказала Людмила Петровна из сорок третьей.

– Я знаю, – ответил я. – Вы звоните в такое время, потому что днем я не беру трубку, а вечером у вас сериал.

Заявка висела в приложении с восьми утра, и формулировка была моя любимая: «из вытяжки чужое». Что именно чужое, житель уточнять не стал. Житель, который пишет заявку в приложении «Дом на связи», твердо уверен, что мастеру и так все понятно.

Мне, если честно, было понятно. За четыре года в аварийке я выучил, что «из вытяжки чужое» это всегда одно и то же. Где-то в общем стволе села тяга, и подъезд начал жить одной жизнью на всех. Запахами, разговорами, кашлем, чужим будильником в шесть двадцать.

– У меня вчера в ванной пахло жареной рыбой, – сказала Людмила Петровна, впуская меня. – Я рыбу не ем с марта. У меня печень.

– Значит, кто-то ел за вас.

Я разулся, хотя мог не разуваться, и прошел в санузел. Сорок третья была из тех квартир, где ремонт делали один раз и навсегда: кафель в мелкий цветочек, полотенца стопкой, на бачке вязаная салфетка. Люди в таких квартирах никогда не вызывают мастера просто так.

Из кармана я достал лист бумаги. Не прибор, не тестер, не что-нибудь с экраном. Обычный лист из блока для заявок.

Приложил к решетке.

Лист держаться не стал. Постоял секунду и лениво сполз на пол, как будто ему тоже надоел этот день.

– Тяги нет, – сказал я.

– И что теперь?

– Теперь я лезу смотреть, где она кончилась.

Я посмотрел на телефон. Двадцать три сорок. В приложении моя заявка была четырнадцатой за смену и последней открытой, а срок по ней стоял до полуночи. После полуночи заявка становится просроченной. Просроченная заявка это минус триста рублей и минус в рейтинге, а рейтинг у меня четыре и восемь, и я его, стыдно сказать, берегу.

В отзывах про меня пишут два вида фраз. «Пришел ночью, спасибо, побольше бы таких» и «мастер угрюмый, ничего не объясняет». Оба отзыва правдивые. Просто их пишут в разное время суток.

Я снял решетку, посветил фонарем вверх, и ствол ушел в темноту ровным серым квадратом. Оцинковка, стыки, паутина, пыль войлоком. На уровне где-то этажа через один в темноте белело.

Что-то там было. Что-то не наше.

– Людмила Петровна, – сказал я, вылезая. – Вы не виноваты. Вам сверху уронили.

– Кто уронил?

– Вот это я и пойду выяснять.

Дом у нас четырнадцать этажей, по четыре квартиры на площадке. Я живу в сорок седьмой, двенадцатый этаж, и это, между прочим, моя личная производственная травма. Мастер, который живет в обслуживаемом доме, не мастер, а общественная собственность. Меня останавливают у лифта, у мусоропровода, в магазине через дорогу. Один раз остановили в поликлинике, я сидел с температурой тридцать восемь и объяснял женщине из тридцать шестой, почему у нее гудит полотенцесушитель.

Зато у меня в собственной ванной есть ревизионный лючок в общий ствол. Я прорезал его сам два года назад, и это единственное нарушение, которое я себе позволил за всю карьеру. Через него я достаю из шахты все, что туда роняет дом.

Дом роняет много. За два года я вынул оттуда детскую варежку, три вейпа, гирлянду и половину пластиковой елки.

Я поднялся к себе, открыл лючок, взял стеклопруток с крючком на конце и полез в темноту рукой по плечо.

Крючок сразу за что-то зацепился. Мягкое, тяжелое, липкое.

Я тянул минуты три. Оно шло тяжело, застревая на стыках, и наконец вывалилось мне под ноги.

Пакет. Большой, синий, из сетевого магазина, набитый до отказа. Окурки, обрезки монтажной пены, скомканная малярная лента, обрывки пленки. Кто-то сделал ремонт, кто-то не захотел нести это до контейнера, кто-то открыл в ванной решетку и решил, что вниз оно как-нибудь само.

Я даже не гадал, кто.

Надо мной, в пятьдесят первой, живет Кирилл. Двадцать семь лет, мотоцикл, который он собирает на балконе с апреля, музыка через стену по субботам и окурки, которые прилетают ко мне на подоконник каждый вечер. Мы с ним разговаривали дважды. Оба раза он был вежлив, обаятелен и совершенно уверен, что все как-нибудь решится без него.

Пена в пакете была свежая, ей от силы неделя. Ремонт у Кирилла шел как раз неделю.

Я сфотографировал пакет на фоне лючка, потом с линейкой, потом на фоне лестничной клетки. Утром я приложу фото к акту, и Кириллу выпишут счет за прочистку общего ствола, и он мне этого не простит, и мне будет все равно.

Двадцать три пятьдесят одна.

Я закрыл заявку в приложении. Написал: причина устранена, посторонний предмет извлечен из общедомового вентканала, требуется контрольная проверка тяги.

Контрольную проверку тяги я решил сделать сразу, потому что я идиот и потому что до полуночи оставалось девять минут.

Взял лист, сунул руку с ним обратно в лючок, поднес к стволу.

И вот тут воздух пошел в другую сторону.

Не так, как ходит опрокинутая тяга: там просто задувает вниз, холодным, с улицы, с запахом чужих кухонь. Этот шел теплый. Плотный. И пах он не кухней и не улицей, а горелой травой и чем-то сладким, вроде церковного ладана, если бы ладан кто-то перегрел на сковородке.

Лист бумаги не прижало и не сдуло. Он вырвался у меня из пальцев и ушел вверх, в темноту, ровно, как поднимается воздушный шарик.

Фонарь погас.

Из ствола пошел свет. Желтый, живой, мигающий, как от очень большого количества свечей.

Я успел подумать ровно одну мысль, и мысль была служебная: тяга обратная, значит, где-то в системе избыточное давление, значит, надо смотреть выше по стояку.

Потом меня взяло.

Не втащило в трубу, нет. В трубу двести на двести не влезает взрослый мужчина, и слава богу, а то бы от меня осталось совсем немного. Меня просто не стало в моей ванной. Между двумя ударами сердца ванная кончилась, как кончается картинка, когда обрывается провод, и вокруг стало холодно, гулко и очень много места.

Правой ладонью я по дороге проехал по краю оцинковки. Оцинковка режет как бритва, если вести по ней рукой, и я это знал, и все равно повел.

Я упал на камень.

Ладонь горела. Я сидел на четвереньках, и с ладони на пол капало, и капли ложились на белые меловые линии, которыми был расчерчен пол.

Пол был расчерчен очень старательно. Круги, дуги, надписи мелким шрифтом по кругу, как договор, который никто не читает. В центре круга сидел я. Вокруг круга горело столько свечей, что у меня сразу заслезились глаза.

А за свечами стояли люди.

Их было около сотни. Мантии, капюшоны, лица разной степени торжественности. Ближе всех, шагах в трех, стоял высокий старик с посохом, в шитом серебром облачении, и смотрел на меня так, как смотрит человек, который двадцать лет копил на машину, дошел до салона и увидел, что ему выкатывают не ту.

Он молчал. Молчали все.

В зале было слышно, как трещат свечи и как с моей ладони капает на мел.

– Здравствуйте, – сказал я.

Никто не ответил.

В руках у меня, кстати, все еще был пакет. Синий, из сетевого магазина, с окурками Кирилла и обрезками пены. Я его так и не выпустил, потому что если ты за что-то взялся на смене, ты это донесешь до контейнера, даже если контейнер оказался в другом мире.

– Это не он, – сказал женский голос из-за спин.

Старик закрыл глаза.

– Проверьте, – сказал он.

Из толпы вышла девушка. Молодая, лет двадцати с небольшим, с чернильными пятнами на пальцах и с толстой книгой под мышкой, в сером, без всякого шитья, то есть явно не из главных. Она села на корточки у самой линии круга, открыла книгу и повела пальцем по строчкам.

– Опись примет, – сказала она деловито. – Двадцать семь лет. Рост три с половиной локтя. Волос темный. Под левой лопаткой родимое пятно в виде колеса.

Она подняла на меня глаза.

– Сколько вам лет?

– Тридцать один.

По залу прошел звук. Не крик, не вздох. Такой звук издает очередь в поликлинике, когда объявляют, что врач принимать сегодня не будет.

– Снимите, пожалуйста, верхнее, – сказала девушка.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь.

Я стянул рабочую куртку и футболку с логотипом управляющей компании и стоял посреди мелового круга, голый по пояс, при сотне свечей и сотне зрителей, и очень хорошо понимал, что запомню этот момент навсегда.

Девушка обошла меня, посмотрела на спину и вернулась к книге.

– Родимого пятна нет, – сказала она. – Есть шрам от аппендицита и наколка на плече.

– Какая наколка? – спросил старик мертвым голосом.

– Изображение… – она сощурилась. – Изображение рыбы.

– Это карп, – сказал я. – Мне было девятнадцать.

Старик открыл глаза и посмотрел на меня.

– Как вас зовут?

– Вячеслав Кулик. Славик. Аварийная служба, участок номер два.

– Кто ваш отец?

– Кулик Андрей Николаевич. Работал на автобазе. Умер шесть лет назад.

– В книге сказано, – произнес старик медленно, – что отец Избранного носит имя Астах.

– Астахов, – сказал я. – Кирилл Астахов. Пятьдесят первая квартира. Двадцать семь лет, темный, спина, извините, не проверял. Это надо мной.

Тишина в зале стала другой. Плотнее.

Девушка в сером очень быстро листала книгу назад.

– Магистр, – сказала она. – Привязка выполнена по дымовому ходу. Так записано: якорь ставится на восходящем токе жилища. Здание оказалось… – она поискала слово, – многоярусным. Ток общий на все ярусы. Взяло ближайшее живое к устью.

– Ближайшее живое, – повторил старик.

– В момент отклика он был в самом канале, магистр. Рукой по плечо.

Все посмотрели на мою руку.

Я почувствовал необходимость что-то сказать.

– Я мусор доставал, – объяснил я. – Соседский.

Старик оперся на посох. Впервые за все время он показался мне не грозным, а очень уставшим человеком.

– Отменяйте, – сказал он. – Немедленно. Пока не рассвело.

Девушка в сером не двинулась с места.

– Не могу, магистр.

– Тэя.

– Договор заверен, – сказала она и показала пальцем.

Все посмотрели туда, куда она показывала. Я тоже посмотрел.

Мел под моей правой рукой был испачкан кровью. Аккуратные красные капли легли по трем строчкам, ровно там, где линии сходились в узел и где, если приглядеться, был выдавлен в камне круглый оттиск размером с чайное блюдце.

– Оттиск принял кровь, – сказала Тэя. – Отклик состоялся, носитель обозначен, печать напиталась. Это подпись, магистр. Не по форме, но по существу.

– Он не читал, – сказал старик.

– В уложении не сказано, что носитель читает.

Я поднял ладонь и посмотрел на порез. Тонкий, чистый, миллиметра три глубиной, такой заживает за неделю и мешает все семь дней.

– Секунду, – сказал я. – Я подписал что?

Тэя встала, отряхнула колени и подошла к самой границе круга. Вблизи было видно, что ей страшно. Не меня страшно. Чего-то другого, что случится с ней завтра.

– Опись обязательств Избранного, – сказала она. – Двенадцать пунктов. Теперь ваша.

– Я отказываюсь.

– Отказ не предусмотрен.

– Тогда я просто ничего не буду делать.

– Это тоже не помогает, – сказала она очень тихо. – Опись исполняется через носителя, а не носителем. Разница, к сожалению, есть.

Она открыла книгу и начала читать, и голос у нее был как у диспетчера, который зачитывает адрес аварии.

– Пункт первый. И придет он в год, когда река встанет дважды. Исполнено сегодня.

Я хотел сказать, что я не приходил, меня взяли, но промолчал.

– Пункт четвертый, – прочитала Тэя. – И падет дом Сивых, и не останется в нем ни одного дышащего.

В зале кто-то кашлянул.

– Простите, – сказал я. – Дом это здание или люди?

– Люди, – сказала Тэя.

– Сколько их?

Она посмотрела в книгу, потом на меня.

– По последней переписи шестьдесят три человека. Считая детей.

Я стоял в меловом круге, в носках, с синим пакетом чужого мусора в левой руке, и молчал.

– Пункт седьмой, – продолжила она. – И остановит он воду, что убивает нижний город. Пункт двенадцатый оглашению не подлежит, оглашается по исполнении одиннадцатого.

– Почему?

– Так составлено.

Старик поднял руку, и Тэя закрыла книгу.

– Довольно, – сказал он. – Магистр Ольхан Дерг. Я вел этот призыв двадцать два года. Сегодня я его закончил.

Он сказал это без всякого выражения, и от этого стало неуютнее, чем от крика.

– Ошибка признана и будет внесена в реестр, – продолжил Ольхан. – Утром Палата решит, что с этим делать. До утра вы гость.

– А если я хочу домой?

– Хотите, – согласился он. – Все хотят.

Толпа начала расходиться, задувая свечи, и зал по частям уходил в темноту. Кто-то сматывал шнур, кто-то тер меловые линии подошвой, кто-то уже спорил вполголоса про то, кто будет писать объяснительную.

И тут в дальнем конце зала стукнула дверь.

Вошел человек в дорожном плаще, мокром по плечам, и пошел прямо ко мне через весь зал, ни у кого не спрашивая дороги. Толпа расступалась перед ним быстро и молча, а это всегда говорит о человеке больше, чем герб.

Он остановился у линии круга, снял перчатку и протянул мне свиток.

– Вячеславу, носителю описи, – сказал он. – От дома Сивых. Встреча через пять дней у Косой переправы. Явиться лично.

Я взял свиток здоровой рукой. Печать была темно-зеленая, с оттиском вроде сломанного колеса.

– Я тут двадцать минут, – сказал я. – Откуда вы знаете, что я есть?

Человек в плаще посмотрел на меня без всякой злости, спокойно, как смотрят на давно назначенную работу.

– Мы знаем со вчерашнего дня, – ответил он.

И только потом я развернул свиток и увидел дату.

Свиток был написан вчера.