Глава 11. Исполнитель
К осени я перекрыл крышу над трапезной, обложил колодец заново и учил Ярута класть стену так, чтобы она стояла, а не превращала двор в печь.
Стену мы клали на месте пролома, но не сплошную. Я оставил в ней широкий проем и не стал ставить ворота. Голуба поначалу спорила, а потом махнула рукой. Дому, у которого нет имени, ворота не нужны, а тяга через открытый проем никогда не соберется в трубу и никого больше не потянет вверх. Я оставил в стене дыру нарочно и был этой дырой доволен, как редко чем в жизни.
В то утро заявка у меня была простая: у нижних, у Ярутовых, дымила печь.
Я шел через двор с лестницей на плече и здоровался с половиной дома, потому что мастер, который живет в доме, который чинит, никакой не мастер, а общественная собственность, и это, оказывается, одно и то же в любом мире. Меня останавливали у колодца, у поленницы, у нового прясла. Старуха просила глянуть заслонку. Дед с завалинки, тот самый, что летом не вставал, а к осени встал, интересовался, будет ли зима лютая, будто я по трубам умею и погоду. Молчан молча пошел за мной с ведром углей и глиной, потому что за лето он прибился ко мне в подмастерья и оказался лучшим помощником, какого я знал: не болтает, все понимает с руки и лезет между людьми, только если пахнет ссорой, а не кровью.
На крыше я нашел то, что и думал. Галки. Свили в трубе гнездо из веток и всякой блестящей дряни, и печь задышала в избу вместо неба. Я вычистил трубу шестом, показал Молчану, как ставить над устьем колпак от птицы, чтобы тяга шла, а галка не лезла, и он кивнул и запомнил с одного раза.
Мы спустились, и меня уже ждали с новой бедой, и это было хорошо. Плохо, когда мастера не ждут. Значит, либо все идеально, чего не бывает, либо ты никому не нужен.
У крыльца меня перехватил самый настойчивый из заказчиков. Тот младший, что в первый день вцепился мне в палец у ворот. За лето он выправился, встал крепко на кривые ножки, ходил уже сам, но привычки не бросил. Он подковылял, ухватил меня за палец обеими руками, посмотрел вверх и засмеялся, и потянул к колодцу, где у него было какое-то важное годовалое дело.
Ждана в первую ночь сказала мне про него: он посмотрит на тебя, засмеется и потянет за палец, и это ничего не изменит. Я тогда стоял в меловом круге и молчал. Теперь я дал себя утащить к колодцу и думал, что она все-таки ошиблась. Это изменило все. Ради этого пальца, за который меня тянул живой смеющийся ребенок, который по четвертому пункту должен был не дышать, я и утопил дорогу домой. И если по-честному, торг был не такой уж неравный.
Имя дом так и не взял.
Я думал, возьмут новое, чтобы снова стать домом, только не Сивых. Голуба долго молчала на этот счет, а потом собрала всех у пролома, верхних и нижних, стариков и детей, и сказала коротко, как умела только она:
– Имя нас чуть не убило. Дед вписал нас именем в книгу, думал спасти, а сделал мишенью. Не будет больше имени. Кто спросит, кто мы, отвечайте: люди у открытой стены. Кто захочет с нами породниться, породнится с людьми, а не с домом. Дом это стены и ворота, а нас держит не стена, нас держит вода, которую этот вот рассудил.
Она кивнула на меня, и на этом собрание кончилось. Я стоял в стороне и думал, что старуха, которая восемьдесят лет была старшей дома, добровольно перестала быть старшей чего бы то ни было, и это далось ей тяжелее, чем мне утопить устье, а виду она не подала. У каждого своя цена. Голуба заплатила именем восьмидесяти лет. Я своим следом в другом мире. Ждана заплатила смертью, которую у нее отняли, и это, если вдуматься, тоже цена, только наоборот.
Тэя завела на меня книгу.
Настоящую, толстую, в которую она вписывала уставным почерком делопроизводителя каждую заявку: кто, что, когда, срок, исполнено. Печать она себе выправила новую, не палатскую, а нашу, дома у открытой стены, и ставила ее с таким удовольствием, что я не стал говорить, что можно и без печати. Человеку, у которого печать отняли при всех, важно снова ставить свою. Я это понимал лучше многих.
Ольхан прислал однажды человека. Не с копьем. С котомкой. В котомке была старая медная печать делопроизводителя, Тэина, та, что она сдала ему в ту ночь при всех. И записка в одну строку, разборчивым красивым почерком с росчерком: «Верните владелице. По существу возражений не имелось». Тэя подержала старую печать в руках, подумала и убрала в сундук. Ставила она все равно новую. Но старую сохранила, и я не спросил зачем, потому что и сам таскал за пазухой половину коврика.
Сам Ольхан приехал однажды, к первому снегу. Без свиты, на той же белой лошади, старый и прямой. Он постоял у открытого пролома в стене, посмотрел, как через него ходит ветер и не собирается в трубу, и покивал, будто читал знакомый чертеж.
– Умно, – сказал он. – Стена без ворот. Тяге негде собраться. Ни один отклик тут больше не сядет. Ты и от нас закрылся, и от себя.
– Я закрыл заявку, – сказал я. – Насовсем. Так вернее.
– Я приехал не проверять, – сказал он. – Я приехал спросить одно. Там, в подполье, ты стоял в полутора ладонях от дома. Я знаю, ты чуял. И ты утопил ход своей рукой. За что. За чужой дом, за чужого ребенка, за людей, которые тебя чуть не свели в могилу.
Я подумал.
– За то, чтобы не стать тобой, магистр, – сказал я. – Ты всю жизнь исправлял ошибки правильно и через людей. Я один раз решил исправить неправильно и ни через кого. Кажется, вышло чище.
Ольхан долго молчал. Потом тронул лошадь, и уже отъезжая, сказал через плечо, ровно, как ставят последнюю печать:
– По существу возражений не имеется.
Больше я его не видел.
Про Возжая я слышал, что он вернулся в Палату и служит дальше. Провожает кого велят. Он не прислал ничего и ничего не просил, и это было по-своему честно: он сделал в тот день один выбор, не мясник, а провожатый, и на этом мы с ним квиты. Иногда человек делает тебе одно добро на всю жизнь и уходит, и не надо за ним бегать с благодарностью, ему это ни к чему.
Тихан остался в доме. Его не выгнали, хотя многие хотели. Голуба рассудила по-своему, жестко: раз спасал сына, пусть теперь строит дом для всех сыновей, и поставила его на самую черную работу, копать, носить, месить глину. Он копал молча, рядом со мной, и однажды сказал, не поднимая головы: «Я думал, нам все равно конец. Восемьдесят лет говорили, что конец». Я ответил, что тексты пишут одни, а закрывают другие, и что он не первый, кто поверил тексту раньше времени. Больше мы про это не говорили. Он хорошо месил глину. Из него бы вышел мастер, начни он лет на двадцать раньше.
Ждана научилась жить вперед, и это оказалось труднее всех моих заявок.
Человеку, которому с шести лет назначили смерть, некуда деть будущее, когда смерть вдруг отменили. Первые недели она не знала, чем занять руки, и хваталась за все, и злилась. Потом понемногу отпустило. Она стала ездить по округе с моими заявками вперед меня, смотреть, что где течет, дымит и заперто, и возвращаться со списком, и списки у нее выходили толковые, потому что она всю жизнь смотрела на мир как на то, что вот-вот рухнет, а это, оказывается, ровно тот взгляд, что нужен мастеру.
Однажды вечером, уже по холоду, мы сидели у колодца, и она спросила, скучаю ли я по дому.
– Каждый день, – сказал я. – С утра до вечера. Это не проходит, и не надо, чтобы проходило.
– Не жалеешь?
Я подумал честно, потому что она заслужила честно.
– Нет, – сказал я. – Дом там был мой. А тут стал я нужен. Это разные вещи, но жить можно на любой.
Она помолчала, а потом сказала, глядя в воду, а не на меня:
– Научи меня читать воздух. Как ты листком по стене. Я хочу видеть беду до того, как она случится, а не после. Ты умеешь видеть заранее, откуда потянет. Я всю жизнь видела заранее только одно, свою смерть. Теперь ее нет, и глаза свободны. Пусть смотрят на что-нибудь полезное.
Я посмотрел на нее. Коса у нее отросла за лето, она перестала обрубать ее криво, ножом и в спешке, потому что спешить теперь было некуда.
– Научу, – сказал я. – Это долгая заявка. Годы. Тебе не надоест?
– Мне впервые в жизни есть время, чтобы надоело, – сказала она, и засмеялась своим коротким хриплым смехом, и в этот раз не испугалась его.
Мы просто сидели, и вода в колодце была сладкая, потому что текла, и я подумал, что дядя Гена, если бы дотянулся сюда через все ветра, одобрил бы: держись за живое, парень, и не думай о красивом.
Про Кирилла я вспоминал редко и без злости.
Где-то бесконечно далеко, за всеми ветрами и за утопленным устьем, стоял дом на Ольховой, четырнадцать. На тринадцатом этаже жил парень двадцати семи лет, собирал мотоцикл на балконе, ронял окурки вниз и ни о чем не догадывался. Он так и не узнал, что однажды ночью в его вытяжке открылась дверь в чужой мир, а потом закрылась навсегда, потому что человек, которого взяли вместо него, не захотел меняться местами. Кирилл прожил обычную жизнь, длинную, я надеюсь. Он не сказал мне спасибо, потому что не знал, за что. Так и должно быть. Самая чистая работа мастера та, о которой житель не узнает: труба не потекла, дверь не открылась, беда прошла мимо, и человек спокойно спал, и утром пил кофе, и ругал управляющую компанию. Я дал Кириллу такую жизнь. Он ее заслужил не больше и не меньше любого. Просто ему повезло с соседом снизу.
Половину резинового коврика я в конце концов достал из-за пазухи.
Я носил ее месяцами, у сердца, и она перестала пахнуть домом еще летом, выветрилась, стала просто половиной чужого коврика с обрубленной надписью. «ДОМ, МИЛЫЙ». Вторая половина осталась там, на Ольховой, четырнадцать, под чьей-то дверью, и никогда мы с ней не встретимся.
Я положил ее на порог своей каморки при мастерской, там, где у меня стоят инструменты и где я теперь сплю. Надписью наружу. «ДОМ, МИЛЫЙ». Половина правды это все равно правда, если стоять на нужной стороне.
Меня призвали в этот мир по ошибке, потому что в двадцать три сорок я оказался ближе всех к вытяжке, вытаскивая из общего ствола чужой мусор. Сотня человек в мантиях ждала героя из пророчества, а получила аварийного мастера с чужим пакетом окурков в руке. Они долго не могли этого простить ни себе, ни мне. А потом оказалось, что герой из пророчества сжег бы три деревни, спасая одну, а мастер закрыл двенадцать заявок, и никто не умер, и все дышат, потому что мастер знает простую вещь, которой не знают герои: не тыкай в дырку, сними давление, и смотри, куда идет воздух, прежде чем делать выводы.
Тэя дописала последнюю строку в первой заявке первого дня и повернула книгу ко мне, чтобы я проверил, как проверяю всякий акт.
Кто. Что. Когда. Срок. Исполнено.
А в самой последней графе, той, что четыре года была моим именем в единственном месте, где мое имя что-то весило, и которую опись стерла у меня дочиста, стояло, выведенное Тэиным аккуратным почерком, короткое слово.
Исполнитель: Славик.
Я макнул перо и расписался.