Глава 2. Ошибку признали, ошибку не отменили

Талон был деревянный, размером с половину ладони, и на нем выжгли число сорок один.

– Ждите, – сказал человек в окошке. – Вызовут.

– Кого вызовут?

– Сорок первого.

Я сел на лавку у стены и стал ждать вместе с остальными сорока.

Палата Предвестия оказалась не башней с молниями, а длинным залом с окошками, лавками вдоль стен и запахом сургуча. У окошек стояла очередь. Люди в очереди держали в руках свитки, узелки, а один держал живого гуся. Гусь вел себя тише всех.

Над окошками висели таблички. «Прошения о пересмотре». «Отклики и привязки». «Крови и заверения». Последняя табличка была новее прочих, буквы четче. Значит, окошко открывали недавно и, значит, работы прибавилось.

Меня вызвали через два часа.

– Слушаю, – сказала женщина в окошке.

– Меня призвали по ошибке.

– Заявление о ненадлежащем носителе, – кивнула она, не удивившись ни на грамм. – Подает носитель.

– Я и подаю.

– Носителем считается лицо, указанное в договоре.

– В договоре указан не я.

– Тогда вы не носитель и заявление подать не можете.

Я постоял, честно пытаясь найти в этом дыру.

– А кто может?

– Лицо, указанное в договоре.

– Он не знает, что он там указан. Он спит. У него завтра работа.

Женщина посмотрела на меня с той вежливой пустотой, с какой смотрит на людей всякий, кто сидит в окошке дольше пяти лет.

– Тогда никто, – сказала она. – Следующий.

Я вернулся на лавку.

Мне тридцать один год, и почти четыре из них я сам сижу по ту сторону такого же окошка, только оно называется приложением. Я знаю все, что она сейчас сделала. Я так делаю сам, когда житель просит невозможное: не спорю, не грублю, просто читаю ему регламент вслух, пока он не уйдет. Регламент всегда прав, и никто не виноват, и все довольны, кроме жителя, у которого течет.

У меня текло.

Тэя нашла меня на лавке. Она была в том же сером, с теми же чернильными пальцами, и под глазами у нее лежали такие тени, что становилось понятно: спать ей сегодня не пришлось.

– Пойдемте, – сказала она. – Я вам покажу, чтобы вы не думали, будто вас обманывают.

Архив был в подвале, и там было холодно даже мне, человеку, который лазает по неотапливаемым техэтажам с ноября по март.

Она сняла с полки книгу, положила на стол и открыла на закладке.

– Ваша строка.

Строка была длинная. Номер, дата, час, слово «отклик», слово «состоялся», и в графе, которая называлась «носитель», стояло: «Вячеслав Кулик».

– Красиво, – сказал я. – А теперь по-человечески.

Тэя села напротив.

– Договор шьется по мерке, – сказала она. – Мерку сняли с другого человека. Вы в него не помещаетесь. Значит, подгонять будут не договор.

– А меня.

– Да.

– Как?

Она помолчала, подбирая слова, и я понял, что она не хочет говорить это вслух, потому что вслух оно звучит хуже, чем в книге.

– Опись из двенадцати пунктов, – сказала она. – Каждый исполненный пункт стягивает вас к мерке. Убирает лишнее. Лишнее это все, чем вы отличаетесь от того, кто должен был прийти.

– Например?

– Ваш след, – сказала Тэя. – Люди, которые вас помнят. Записи, где стоит ваше имя. Вещи, которые знают, чьи они. Стирается не память в вашей голове. Стирается ваше место в мире. Причем, – она чуть запнулась, – стирается там, откуда вас взяли. Здесь вас и так нет.

Я посмотрел на строку в книге.

– Двенадцать пунктов, двенадцать раз?

– Не поровну. Крупный пункт берет больше.

– А потом?

– А потом договор будет сидеть идеально, – сказала она.

Я вышел из архива, поднялся во двор и сел на ступени. Достал телефон. Четырнадцать процентов, сети нет и не будет, зато работает все, что не требует сети.

Приложение «Дом на связи» открылось, как ни в чем не бывало, потому что оно живет в кэше и переживет цивилизацию. Заявка номер четырнадцать. Адрес: Ольховая, четырнадцать, квартира сорок три. Статус: закрыта. Исполнитель: Кулик В. А.

Я смотрел на эту строчку минуты две. Она была самой домашней вещью из всего, что у меня осталось.

Потом внизу двора закричали.

Кричали не как на пожаре, а хуже: ровно, много и снизу, из-за стены. Так кричат, когда беда уже случилась и надо не пугаться, а бежать.

Тэя вылетела из дверей архива, увидела меня и остановилась.

– Водогон, – сказала она. – Пункт седьмой.

Нижний город лежал под верхним, как подвал под домом, и вода шла туда сама, потому что вода всегда идет туда.

Я увидел ее с моста. Улица внизу превратилась в реку, мутную и быструю, и в этой реке уже несло доски, корзину и чью-то дверь. Из окон подвальных этажей било фонтанами. Люди стояли на крышах сараев, на телегах, на всем, что торчало.

Наверху, у здоровенного каменного короба, толпились человек тридцать и смотрели на трубу.

Труба была свинцовая, в обхват, и она лопнула по шву на добрый локоть. Из шва хлестало под таким давлением, что струя стояла в воздухе сплошным стеклом.

– Избранный! – заорал кто-то, увидев меня. – Избранный пришел!

Толпа расступилась с надеждой, от которой мне стало физически нехорошо.

Я подошел к трубе.

Я четыре года хожу на заливы. Залив это когда вода. Первое, что делает человек без опыта, он лезет затыкать дырку. Второе, что он делает, это лезет затыкать вторую дырку, потому что после первой всегда бывает вторая.

Дырку затыкать нельзя. Надо снять давление.

– Откуда качает? – спросил я.

– Колесо на реке, – сказал кто-то.

– Остановите колесо.

– Колесо не встанет, пока не сойдет паводок. Оно на воде.

Понятно. Насос выключить нельзя, потому что насос это река.

– Сброс есть?

Меня не поняли. Я пошел вдоль трубы, сгибаясь, ведя по ней ладонью, и вода лилась мне за шиворот и в рукава. Метров через двадцать труба уходила в стену, а перед стеной, на отводе, торчал чугунный фланец с квадратным штоком и лежала на нем, тепло и уютно, деревянная лавка. На лавке кто-то поставил горшки.

– Вот сброс, – сказал я. – А вот лавка.

– Тут сорок лет лавка, – сказал старик с горшками.

– Сорок лет вам везло.

Шток закис намертво. Я подергал, обстучал, ничего.

– Мне нужны, – сказал я громко, – лом, кувалда, ведро горячего масла, тряпье и четверо мужиков.

И вот здесь случилась мерзкая вещь.

Они побежали. Мгновенно, бегом, ни один не спросил, кто я такой и почему командую. Они побежали, потому что им сказали, что пришел Избранный, и Избранный велел нести масло.

Я этим воспользовался. Я мастер, а не святой.

Масло грели на жаровне. Я лил его на резьбу, обстукивал кувалдой по кругу, не по штоку, а по корпусу, чтобы прошло по металлу, и снова лил, и снова обстукивал. На четвертый раз надели лом в проушину и навалились вчетвером.

Шток пошел.

Он пошел с таким звуком, будто в стене проснулось что-то очень старое и очень недовольное, и из отвода в сухой ров ударила вода. Ров этот, судя по мусору на дне, не видел воды со времен деда того старика с горшками.

Струя из лопнувшего шва просела на треть.

Дальше была работа, за которую я и получаю свои деньги. Просмоленная прядь, тряпье, доска, вторая доска, веревка в закрутку. Не ремонт. Заплатка на два дня, чтобы дожить до нормальной бригады. Я вязал закрутку и орал, чтобы держали, и меня держали, и кто-то в толпе плакал, а кто-то молился, и я думал только о том, что прядь надо класть по ходу, а не против, иначе выдавит.

Когда я разогнулся, вода внизу уже не поднималась.

Толпа стояла и смотрела на меня. Молча. Кто-то встал на колени.

– Не надо, – сказал я. – Пожалуйста. Тут лавку сорок лет не двигали, вот и вся мистика.

Меня не слушали. Меня уже пересказывали друг другу.

Тэя стояла у моста с книгой под мышкой и лицом человека, который считает не чудо, а строчки.

– Седьмой, – сказала она, когда я подошел. – Исполнен.

– Я просто открыл сброс.

– В описи не написано, как. Написано, что остановит воду.

Она открыла книгу и вписала что-то короткое. Чернила легли на бумагу и почти сразу выцвели до бледно-серого, будто их писали в прошлом веке.

Я вытер руки о штаны и полез в карман за телефоном, чтобы посмотреть время, просто по привычке.

Экран горел. Приложение так и висело открытым на заявке номер четырнадцать.

Адрес. Статус: закрыта.

Исполнитель: пусто.

Я стоял на мосту и смотрел на пустую графу, и вода внизу шумела, уходя в ров.

– Тэя, – сказал я. – Как меня зовут?

Она подняла глаза от книги, и я увидел, как она открыла рот, чтобы ответить, и остановилась.

Одну секунду. Всего одну. Столько времени человек ищет слово, которое знал вчера.

– Вячеслав, – сказала она.

– А фамилия?

Она посмотрела в книгу. Долго.

– Кули, – прочитала она и нахмурилась. – Кулик.

– Там написано «Кули»?

– Там написано, – сказала она тихо, – «Кули».

Ночью я сидел в отведенной мне комнате при Палате и разглядывал ладонь. Порез был уже не красный, а розовый, аккуратный, как нарисованный.

За четыре дня такой не заживает. Он заживал за один.

Дверь открылась без стука.

Их было трое, и вошедшая первой не была похожа ни на кого из тех, кого я тут видел. Невысокая, в мужском дорожном платье, коса обрублена коротко и криво, будто ножом и в спешке. Лет двадцать пять от силы.

Она села на табурет напротив меня, а двое остались у двери.

– Ждана Сивая, – сказала она. – Это моих ты должен убить.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Через четыре дня у переправы, я знаю. Я не люблю ждать, чтобы посмотреть на человека, который меня убьет. Хочу заранее.

– Я никого не собираюсь убивать.

– Ты и воду не собирался останавливать, – сказала она.

Я промолчал, потому что тут возразить было нечего.

Ждана оглядела комнату: топчан, свеча, кувшин.

– Мне двадцать четыре, – сказала она. – С шести лет я знаю, как я умру. Мне это рассказала мать, и не по злобе, а чтобы я не строила лишних планов. Дед выстроил стену. Отец тридцать лет подавал прошения о пересмотре. Одиннадцать штук. Все отклонили одинаково: «по существу текста возражений не имеется». Он умер два года назад, между десятым и одиннадцатым.

Она говорила ровно, без слез, как человек, который выплакал это в другом возрасте.

– Нас шестьдесят три, – сказала она. – Девятнадцать детей. Младшему полтора. Он на тебя посмотрит, засмеется и потянет за палец, потому что он всех тянет за палец. И это ничего не изменит.

– Я не буду это делать, – сказал я.

– Тебя не спрашивают, – ответила она. – Опись исполняется через носителя. Ты можешь просто споткнуться и уронить фонарь. Ты можешь привести к нам хвост. Ты можешь пожалеть нас и попросить у Палаты защиты, и Палата пришлет к нам полсотни человек с копьями, и все получится само.

Она наклонилась вперед.

– Единственное, чего оно не может, это исполниться без тебя. Поэтому у меня к тебе предложение. Поедешь с нами. Мы посадим тебя в сухой погреб, будем кормить и не тронем. Пока носитель живой и под замком, опись стоит. Это не свобода, но это дольше, чем у тебя есть сейчас.

– А сколько у меня есть сейчас?

Ждана посмотрела на меня внимательно и, кажется, впервые без ненависти.

– Расторжений бывает два, – сказала она. – Первое: тот, кто указан в договоре, приходит сам и подписывает добровольно. Второе: носитель умирает.

Она встала.

– Твоя Палата первое уже пробовать не станет, – сказала она. – Долго, стыдно и с объяснительными.

Она вынула из-за пазухи сложенный лист и бросила его на топчан рядом со мной.

– Это писарь у нас купленный. Третий год. Копия сделана сегодня в полдень.

Они вышли, и дверь закрылась.

Я развернул лист.

Наряд на извлечение. Повторный. Предмет извлечения: Кирилл, сын Астаха, ярус тринадцатый, то же устье. Срок исполнения: вторая ночь от сего числа.

Внизу, отдельной строкой, мелким канцелярским почерком:

«О текущем носителе: обеспечить расторжение по второму виду».

И подпись магистра Ольхана Дерга, разборчивая, красивая, с росчерком.