Почерк чужого мира

Лупа держалась в руке Киры Ольховой так же ровно, как держалась бы скальпель у хирурга: без дрожи, без спешки, с полным пониманием того, что от следующего движения зависит чужая судьба. Под линзой лежал лист пожелтевшей бумаги, а на листе лежала подпись покойного Геннадия Струкова, разложенная на волокна, нажимы и микроскопические срывы пера, которые не видел никто в этом зале, кроме нее.

— Экспертиза установила, — сказала Кира, не поднимая головы, — что подпись в завещании от третьего марта выполнена не рукой Геннадия Ивановича Струкова.

В зале суда стало очень тихо, а потом сын покойного, тот самый, что должен был по этому завещанию остаться ни с чем, громко выдохнул, а его сводная сестра, которая должна была получить все, вцепилась в подлокотник кресла так, что костяшки побелели.

— Обоснуйте, — сказал судья, немолодой мужчина с усталыми глазами человека, повидавшего сотню таких процессов.