Глава 8. Цена крови

Лодку мы бросили у первого притока, там, где Вельт и обещал, и дальше пошли пешком, потому что течение вынесло нас не к мельнице, а в заросли ивняка, где ни одна лошадь бы не прошла, зато прекрасно прошла погоня.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Топот без огня, тот самый, что заставил Герни столкнуть лодку на воду посреди ночи, теперь шел параллельно нам по берегу, то приближаясь, то отставая, будто кто-то методично прочесывал прибрежные заросли шагом человека, знающего свое дело.

— Дозор двора, — тихо сказал Герни, прижимая меня к стволу ивы так, что кора впилась мне в лопатки. — У Вельта людей мало, но они умеют искать. Не шевелись.

— Не учи меня не шевелиться, — прошептала я в ответ. — Я три недели училась молчать на собственной свадьбе.

Топот прошел мимо, в десяти шагах, и растаял в темноте. Мы выдохнули одновременно, и от этого стало неловко, как всегда бывает, когда двое чужих людей дышат в один такт.

— Дальше пешком, — сказал Герни, отпуская мою руку наконец. — До брода у мельницы часа три, если напрямик через лес. Оттуда, если получится, раздобудем лошадей.

— Три часа пешком, а потом сутки скачки, чтобы успеть в Дом Расчета к закату послезавтра, — подсчитала я вслух, потому что считать вслух — единственное, что помогало мне не думать о Тие, которая сейчас, наверное, тоже что-то считала вслух, только версты. — Не сходится, Герни. Даже если мы сейчас же найдем крылатых коней.

— Значит, нужно найти способ срезать путь, — сказал он. — Или помощь.

Помощь нашлась сама, часа через два, когда мы вышли на старую просеку и увидели костер, маленький, аккуратно спрятанный за буреломом так, чтобы его не было видно с тропы. У костра сидели четверо: дед без двух пальцев подкидывал в огонь ветки, тощая Хана штопала что-то серое, мальчишка спал, свернувшись у ее ног, а на бревне, привалившись спиной к дереву, сидел Шило и смотрел прямо на нас, будто ждал уже давно и только делал вид, что удивлен.

— Ну надо же, — сказал он. — Невеста и граф, живые оба. Я тут поставил Хане два медяка, что ты, Ирса, к рассвету либо утопишься с горя, либо утопишь его. — Он кивнул на Герни. — Проиграл, выходит.

— Ты ушел, — сказала я, и в голосе моем прозвучало больше боли, чем я хотела показать. — Прямо там, на берегу. Просто перекинул ногу через борт и ушел.

Шило перестал улыбаться. Отбросил веточку, которую крутил в пальцах.

— Ушел, — согласился он. — Потому что я разбойник, а не рыцарь из баллады, и когда на реке сходятся два графа с пистолетами, разбойник со здравым смыслом уходит домой. У меня банда, невеста. Четыре человека, которые едят раз в день и то не всегда. Мне нельзя было умирать за чужую войну.

— И что же ты тут делаешь, в трех часах от того берега, вместо того чтобы сидеть в своем логове и есть репу?

— А я и не ушел домой, — признался он с досадой, будто самому себе не нравилось это признавать. — Дошел до леса, сел под деревом, попробовал не думать про то, как ты стоишь в этой лодке с бумагой в руках и с лицом человека, который решил, что жить дороже, чем выжить. Не думалось. Совсем. Тогда я собрал этих троих, и мы пошли следом. На всякий случай. Мало ли, думаю, вдруг невесте понадобится кто-то, кто умеет воровать лошадей, а не только философствовать про долю игрока.

Хана, не поднимая глаз от шитья, фыркнула.

— Три часа он ходил кругами и говорил, что просто разведывает местность, — сообщила она. — Мы-то знали.

— Помолчи, — беззлобно сказал Шило.

Я села у костра, и впервые за эту ночь мне позволили просто посидеть молча, ничего не решая. Продлилось это недолго: за две минуты я рассказала все, что случилось у дома отца, про Тию, про Дом Расчета, про закат послезавтра, и к концу рассказа лицо Шило стало таким, каким я его видела только однажды: в лесу, в первый день, когда он понял, что я не просто дорогой товар.

— Четырнадцать лет, — повторил он. — Считает версты назло охране. Хороший характер у девчонки. Весь в тебя, не дай бог.

— Ты нам поможешь? — спросила я напрямик.

Он посмотрел на Герни долгим, оценивающим взглядом, потом на меня, потом на костер.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Не ему. Разница есть, хоть и небольшая. Но у нас с этим графом одна дорога на ближайшие сутки, так что придется потерпеть друг друга.

— Взаимно, — сухо отозвался Герни.

Дед без двух пальцев, до сих пор молчавший, вдруг заговорил, скрипучим голосом человека, который бережет слова, как последние монеты.

— Дом Расчета я знаю, — сказал он. — Служил там мальчишкой, до того как двор мне пальцы должен остался. Стоит на острове, посреди озера Тихого, мост один, деревянный, разводной. Днем открыт для всех, к вечеру, перед большим сбором, поднимают и пускают только по спискам.

— По спискам, — повторила я. — Значит, если нас в списках нет, мы туда не пройдем даже с открытым мостом.

— В списках будет твоя сестра, — сказал дед. — И, наверное, твой батюшка, если у него хватит совести приехать самому.

— А что, если прийти под чужим именем? — спросил Герни. — У Ирсы уже есть опыт.

Все посмотрели на меня. Я вспомнила мокрую тряпку на голове, губы, которые надо было держать так, будто ты не приказываешь, а просишь, и мне вдруг стало смешно, хотя смеяться было решительно не над чем.

— Шило меня уже наряжал в грязную дворянку, — сказала я. — Могу повторить фокус. Только в этот раз надо, чтобы под личиной не увидели ни беглую невесту герцога, ни дочь должника. Кем мы можем прикинуться, чтобы нас пустили на остров, полный ростовщиков?

— Ростовщики любят две вещи, — сказала Хана, не отрываясь от шитья. — Новый долг и новую монету. Прикиньтесь теми, кто везет им и то, и другое.

— Оценщиками, — тихо сказал дед. — Раз в год двор нанимает со стороны людей, разбирающихся в товаре, чтобы оценить залоги перед большим торгом. Кони, украшения, редкие бумаги. Такие люди приезжают без приглашения в списке, их проверяют по грамоте гильдии оценщиков, а грамоту эту подделать легче, чем родовую печать, потому что ее никто толком не читает, только смотрят на печать сургуча.

— У нас нет сургуча гильдии оценщиков, — заметил Герни.

— Зато у нас есть я, — сказал дед и впервые за вечер улыбнулся, показав дыры на месте двух зубов. — Я двадцать лет резал печати для тех, кто просил повежливее. Дай мне огонь, воск и час времени, граф, и будет тебе сургуч, от которого сам глава гильдии прослезится.

Мы просидели у костра остаток ночи, распределяя роли, как заговорщики распределяют яд по бокалам. Я стану оценщицей редких бумаг, потому что бумаги я и правда умею читать, а мое лицо к утру никто в Доме Расчета еще не видел живьем, только, может быть, слышал описание. Герни поедет как мой сопровождающий, потому что графа с оружием и уверенной осанкой охрана пропускает быстрее, чем безоружную женщину одну. Шило с Ханой и мальчишкой останутся у моста, снаружи, с лошадьми и планом на случай, если разводной мост поднимут раньше, чем мы успеем выйти обратно. Дед поедет с нами до последнего поворота, вырежет печать и вернется в лагерь: слишком стар для беготни по мостам, но не для дела с воском.

— А если нас разоблачат прямо там? — спросила я, когда план был готов и оставалось только не проспать оставшиеся до рассвета два часа.

— Тогда, — сказал Шило, глядя в огонь, — я приеду и что-нибудь подожгу. Это я умею лучше, чем притворяться.

— Не сомневаюсь, — сказала я, и мы оба, впервые за долгую ночь, засмеялись, тихо, чтобы не разбудить мальчишку.

Утро застало нас в седлах: Шило все-таки выменял у знакомого лесника трех лошадей на что-то, о чем предпочел не рассказывать подробно, и к полудню мы выехали на дорогу, ведущую к озеру Тихому. Дорога оказалась неожиданно людной: телеги, всадники, торговцы с тюками, и все, приглядевшись, ехали в одну сторону.

— Слух о большом сборе идет по всей округе, — заметил Герни, придерживая коня рядом со мной. — Каждый, у кого есть долг двору, съезжается посмотреть, кого сегодня спишут, а кого помилуют. Такое зрелище не каждый год увидишь.

— Люди едут смотреть, как разоряют других людей, — сказала я с отвращением.

— Люди едут смотреть, как разоряют не их, — поправил он. — Это придает уверенности.

К вечеру первого дня пути мы остановились на постоялом дворе, потому что даже краденые лошади нуждаются в отдыхе, а мы нуждались в нем еще больше. За ужином, пока Шило торговался с хозяином за комнату, а Хана считала оставшиеся монеты, Герни сел напротив меня и долго молчал, вертя в руках кружку с элем.

— Спроси, — сказал он наконец.

— Что спросить?

— То, что ты хочешь спросить с самой лодки. Про Вельта. Про то, что он у меня забрал.

Я посмотрела на него. При свете очага его лицо казалось старше, чем на переправе, изрезанным не годами, а чем-то другим.

— Хорошо, — сказала я. — Что он у тебя забрал?

Герни долго смотрел в кружку, будто ответ был написан на дне.

— У нас с ним был один отец, разные матери. Он старше на пять лет и с рождения умел то, чего я никогда не умел: считать людей как монеты и не путаться, кто сколько стоит. Когда отец умер, наследство поделили по закону, поровну, но закону плевать на то, кто умнее в делах. За три года Вельт превратил свою половину в двор, который держит в долгу половину королевства, а я свою половину чуть не спустил на войну, которую сам же и затеял, потому что имя графа без денег — это просто красивое слово.

— И он тебя выручил, — догадалась я.

— Он предложил заем, — сказал Герни с горечью. — Такой же, как твоему отцу. С тем же условием. Взять имя двора. Я отказался. Тогда он предложил другое условие. Женщину, которую я любил, звали Сайра. Она была не из знатных, дочь мельника, но я собирался на ней жениться, наплевав на то, что скажут соседи. У ее отца был долг двору, маленький, копеечный. Вельт его выкупил в один день и предложил мне обмен: я отдаю ему свою часть наследства, все, до последнего медяка, а он прощает долг мельника и не трогает Сайру.

— И ты отдал.

— Я отдал, — подтвердил Герни. — Все, что у меня было. Думал, что покупаю ей свободу. А через месяц узнал, что Вельт вписал ее в свою книгу как оценщицу, отправил обучаться на другой конец страны, и она... — Он замолчал, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Она не вернулась. Написала мне одно письмо, что нашла новую жизнь, что не хочет возвращаться в деревню, что благодарна за то, что я ее отпустил. Только я никогда ее не отпускал, Ирса. Я ее продал, сам того не понимая, а Вельт просто сделал то, что делает всегда: взял то, что дорого, и превратил в актив.

Я долго молчала, глядя на него.

— Поэтому ты воюешь с герцогом, — сказала я наконец. — Не за землю. За то, чтобы доказать себе, что ты все еще граф, а не жертва собственного брата.

Герни посмотрел на меня с удивлением, будто не ожидал, что кто-то произнесет это вслух так прямо.

— Возможно, — сказал он тихо. — До этой ночи я бы с тобой поспорил. Теперь не уверен, что мне есть чем крыть.

— А ты пробовал спросить у Вельта, где сейчас Сайра? — спросила я. — По-настоящему спросить, а не в перепалке на берегу?

Он покачал головой.

— Боюсь ответа, — признался он.

— Я тоже всю жизнь боялась ответов, — сказала я. — Оказалось, что бояться и не спрашивать дороже, чем спросить и услышать плохое. Спроси его в Доме Расчета. Раз уж мы туда все равно едем.

Ночь мы провели за одним столом, не сказав больше ни слова, но что-то между нами сдвинулось, стало проще, будто признание отняло у Герни часть той тяжести, что он таскал на себе с переправы. Утром, когда мы снова сели на лошадей, он впервые за все время улыбнулся мне не той усталой, вежливой улыбкой, а настоящей, короткой, удивленной самой себе.

К полудню второго дня мы увидели озеро.

Оно и правда было тихим, гладким, как выкованный щит, и посреди него, на каменистом острове, стоял Дом Расчета, приземистое, длинное здание без единого окна на первом этаже, будто строили его люди, которым нечего показывать миру и нечего от него прятать одновременно. К острову вел деревянный мост на толстых сваях, и с этой стороны у моста уже собралась изрядная толпа: телеги, всадники, стража в одинаковых серых плащах, проверяющая грамоты у каждого встречного.

— Приехали, — тихо сказал Герни.

Дед, ехавший позади, спешился первым и полез в седельную сумку за воском и печатью, которую вырезал у костра всю прошлую ночь, щурясь при свете угольев.

— Держи, оценщица, — сказал он, вкладывая мне в руку теплый еще кусок сургуча с оттиском. — Не бог весть какая работа, но если стражник не будет пялиться дольше пяти секунд, сойдет за настоящую.

— А если будет дольше? — спросила я.

— Тогда, — сказал дед, забираясь обратно в седло, чтобы уехать назад, к лагерю у леса, — вспомни, что твой разбойник обещал что-нибудь поджечь.

Я посмотрела на мост, на серую стражу, на далекое приземистое здание, где-то в стенах которого, если только мы не опоздали, сидела моя четырнадцатилетняя сестра и считала версты назло всем, кто решил, что она товар. До заката оставалось меньше суток.

— Едем, — сказала я и первой тронула коня к мосту.