Глава 7. Дом у реки

Свет в окне оказался ближе, чем я думала, а дом у реки оказался меньше. Не замок, не поместье, обычный дорожный дом с покатой крышей и трубой, из которой шел жидкий дым. У коновязи стояли две лошади, обе оседланные, обе в мыле: кто-то приехал недавно и явно спешил.

Вельт остановился у крыльца и обернулся.

— Отсюда сами, — сказал он. — Я подожду снаружи. Честное слово торговца: не подслушиваю. Слушаю через щель в ставне, это не считается.

Герни фыркнул, но руки моей не отпустил. Мы поднялись на крыльцо вместе, и я толкнула дверь прежде, чем успела передумать.

Отец сидел у очага. Постаревший на десять лет за три недели, в дорожном плаще, забрызганном грязью до пояса, с руками, которые он не сразу поднял мне навстречу, а когда поднял, я увидела, что они дрожат.

— Ирса, — сказал он, и в голосе было то, чего я не слышала от него ни разу за двадцать один год. Не приказ. Не разочарование. Страх.

— Не вставай, — сказала я. — Тебе, кажется, и сидя тяжело.

Он не встал. Только посмотрел на Герни у меня за плечом, потом на мои мокрые сапоги, потом снова на меня, и я увидела, как в его глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение, тут же придавленное расчетом. Отец никогда не умел просто радоваться. Он умел считать, что радость ему будет стоить.

— Слава богам, ты жива, — сказал он. — Я думал... после того, что случилось на переправе...

— Что случилось на переправе, ты и заказал, — сказала я. — Не притворяйся, что не знал про Герни. Про Вельта. Про то, что твоя дочь сегодня ночью торговалась за собственную жизнь с двумя вооруженными людьми на берегу реки, пока ты сидел тут в тепле.

— Я не заказывал! — Он вскочил, и тут же снова сел, будто ноги не удержали. — Ирса, я в этом увяз по шею. Ты не понимаешь.

— Так объясни, — сказала я и села напротив, через стол, как села бы, обсуждая с ним счета за молоко. Руки я сложила на коленях, чтобы он не видел, что они тоже дрожат. — У меня, знаешь ли, ровно один вечер и целая охапка вопросов. Начни с того, почему наша фамилия — Вельт, а не Стоун.

Он вздрогнул так, будто я ударила его по лицу.

— Откуда ты...

— С бумаги, которую твой сообщник, — я мотнула головой в сторону Герни, — отобрал у своего брата. Там написано «дом Стоунов». Не «дом Вельтов». Значит, Вельт — не наша кровь. Это что-то другое.

Отец долго молчал, глядя в огонь. Потом заговорил, и голос у него был уже не тот, каким он торговал за столом на моей свадьбе, а тихий, ровный, каким, наверное, говорят на исповеди.

— Твоя мать была из дома Стоунов. Хорошего дома, бедного дома. Когда она умерла, тебе было семь, а хозяйство и так висело на нитке. Через год пришел неурожай, через два — падеж скота. Я занял денег. Не у ростовщика с рынка, у настоящих людей, у меняльного двора.

— У Меняльного двора, — тихо повторил за моей спиной Герни. Не вопрос. Узнавание.

— Ты о нем знаешь, — сказал отец, глянув на него с ненавистью пополам со страхом.

— Я о нем знаю больше, чем ты можешь себе представить, — ответил Герни. — Продолжай, старик. Ирсе нужно дослушать до конца, ты уже начал.

Отец сглотнул.

— Условие было простое. Заем дают, а взамен ты берешь имя двора для всех бумаг, всех сделок, всех документов, где стоит твоя подпись. Так они метят своих. Не клеймо на руке, клеймо на бумаге, только оно въедается глубже. С того дня я — Вельт. И ты, Ирса. И твоя сестра.

— Почему именно Вельт? Почему не номер, не значок?

— Потому что тот, кто держит двор, тоже зовется Вельт, — сказал отец. — Не по рождению. По должности. Кто садится во главе стола, тот берет это имя себе, а прежнее оставляет за порогом. Так повелось не при мне и не при моем отце. Говорят, началось это до того, как в этих краях появились герцоги. Пока ты Вельт, ты часть игры. Отдал долг — вышел из игры, зовись как хочешь снова. Не отдал...

— Не отдал — и твоя дочь становится строчкой в чужой бухгалтерской книге, — закончила я. — Понятно. Спасибо, что не сказал раньше. Я бы, может, и замуж не так рвалась.

— Я хотел тебя спасти этим браком! — вспыхнул отец. — Черноводские богаты, не связаны с двором, породнись мы с ними, я мог бы выкупить долг, вывести нас из-под руки Вельта раз и навсегда!

— И для этого ты, — я подалась вперед, — застраховал коня герцога в трех казначействах на случай, если я сбегу и его якобы убьют по вине жениха? Это тоже часть плана «спасти семью»?

Он замолчал. Молчание было красноречивее любого признания.

— Значит, — сказала я, — как ни повернись, ты в выигрыше. Останусь я герцогине женой — долг закрыт приданым. Сбегу я — долг закрыт страховкой за коня. Только вот беда с арифметикой, отец: во всех этих раскладах я нигде не считаюсь человеком. Я то приданое, то страховой случай.

— Это не так просто, как ты...

— Просто, — оборвала я. — Проще некуда. Я умею читать бумаги, ты сам меня научил. Где Тия?

Что-то в его лице дрогнуло сильнее, чем от всего предыдущего разговора.

— Тия дома, — сказал он слишком быстро.

Герни за моей спиной шевельнулся.

— Он врет, — сказал он негромко. — Я слышу, как врут. У меня семейная выучка.

Я встала. Стол качнулся, миска со вчерашней кашей звякнула о край.

— Отец. Где моя сестра?

Он не ответил сразу, и в эту паузу дверь распахнулась без стука, впустив холод, запах реки и Вельта, который, кажется, честно слушал через щель ставня, потому что вошел он не как гость, а как человек, уставший ждать конца сцены.

— Позвольте, я отвечу за него, барышня, — сказал Вельт. — Так будет быстрее, а у нас с вами, боюсь, действительно немного времени.

— Ты обещал ждать снаружи, — сказал Герни.

— Я и ждал. Снаружи. У ставня. — Вельт стряхнул с рукава невидимую пылинку и посмотрел на отца с тем выражением, с каким смотрят на должника, чей срок платежа наступил еще вчера. — Твоя младшая, старик, выехала отсюда позавчера на рассвете. С охраной. С сопровождающей бумагой, которую ты подписал сам, пусть и не читая, потому что читать ты умеешь, а вникать разучился лет пять как.

Пол под моими ногами будто качнулся, как та лодка на реке.

— Куда, — сказала я, и это уже не было вопросом с интонацией, это был приказ.

— Туда же, куда шел бы ты, если бы у тебя хватило духа, — сказал Вельт отцу, не отвечая мне напрямую. — В Дом Расчета. Раз в год двор собирает должников со всей округи в одном месте, сверяет книги, назначает новые цены. В этом году сбор — послезавтра, на закате. Твою старшую дочь ты предложил в качестве живого залога герцогу. Герцог, по счастью для тебя, оказался человеком порядочным и предложение вернул назад, за что и получил от двора не самую ласковую памятку. Твою младшую ты предложил напрямую нам. Свежий товар. Без пятна побега.

Отец закрыл лицо руками.

— У меня не было выбора, — сказал он в ладони. — После того как Ирса сбежала, а конь оказался мертв, весь план рухнул за одну ночь. Двор потребовал немедленной компенсации. У меня либо Тия, либо усадьба, либо оба.

— И ты выбрал Тию, — сказала я. Голос у меня стал очень спокойным, тем особым спокойствием, которое приходит не от того, что тебе легко, а от того, что внутри уже все сгорело и больше нечему трещать. — Ей четырнадцать, отец. Ей четырнадцать лет, и ты отправил ее одну, на телеге, к людям, которые считают дочерей строчками в книге.

— Не одну, — быстро сказал он. — С охраной, я же сказал...

— С охраной двора, — уточнил Вельт с легкой, почти доброй усмешкой. — Это как сказать «не одна, а с волками, они за ней присмотрят». Впрочем, не пугайтесь раньше времени, барышня. Двор бережет товар. Порченый залог никому не нужен. Пока она едет в Дом Расчета, с ней ничего не случится. Вопрос в том, что случится с ней там.

— И что случится там? — спросила я, уже понимая, что не хочу знать ответа, и уже зная, что все равно спрошу.

— Ее впишут в книгу вместо тебя, — сказал Вельт просто. — Ты выпала из расчета в тот момент, когда объявилась на переправе живая, с бумагой в руках и с двумя весьма неглупыми спутниками. Живая беглянка с уликами — это уже не залог, это угроза. А угрозы двор не держит в должниках. Угрозы... списывают.

В комнате стало очень тихо. Даже огонь в очаге, кажется, притих.

— Значит, если я туда приеду, — медленно сказала я, — ты меня спишешь.

— Скорее всего, да, — кивнул Вельт без всякого удовольствия, будто речь шла о прогнозе погоды. — Если приедете как прежняя Ирса Вельт, дочь должника. Но я ведь предлагал вам стать игроком, а не фигурой. У игрока другие правила.

— Не слушай его, — снова сказал Герни, и в его голосе была та же усталая злость, что и на берегу. — Он всегда предлагает правила, по которым выигрывает только он.

— Не всегда, братец, — тихо возразил Вельт, и что-то в его лице на секунду стало старше, человечнее, будто он вспомнил о чем-то, о чем предпочел бы не вспоминать при свидетелях. — Один раз я проиграл. Ты был там. Спроси, если наберешься смелости.

Герни промолчал. Костяшки его пальцев, сжимавших спинку моего стула, побелели.

Я смотрела то на одного, то на другого, и мне было, честно говоря, плевать в эту минуту на их старую братскую войну. У меня в голове стучало одно слово, простое, как гвоздь: Тия.

— Сколько до Дома Расчета? — спросила я.

— Верхом, если гнать и не жалеть лошадей, — сутки с небольшим, — сказал Вельт. — Как раз успеете к закату послезавтра. Если, конечно, вас не остановит по дороге герцог, который, я слышал, тоже туда собирается, чтобы лично разобраться, почему его невеста и его конь оказались частью чужих бухгалтерских игр. Или отряды моего брата, которые все еще торчат на северном берегу и не в курсе, что их граф сменил сторону реки. Или просто здравый смысл, который на вашем месте подсказал бы мне остаться дома и выпить чаю.

— У меня нет дома, — сказала я. — Ты сам только что это устроил.

Вельт улыбнулся, коротко и как-то по-настоящему, без обычной ленивой издевки.

— Тогда тем более нечего терять, — сказал он. — Решайте быстро, барышня. Отсюда до реки, где стоит лодка, четверть часа пешком. А от реки до рассвета, когда двор пришлет своих людей проверить, не заболтался ли я тут с должником, у вас есть еще меньше.

Я повернулась к отцу. Он сидел, ссутулившись, с лицом человека, который наконец увидел, во что превратилась его хитрость, и не находил в себе сил ни защищаться, ни просить прощения по-настоящему.

— Я поеду за Тией, — сказала я. — Не потому что прощаю тебя. И не для того, чтобы спасти твою усадьбу или твое имя. Мне, отец, совершенно не жалко ни того, ни другого. Я еду, потому что она моя сестра, а ты, кажется, забыл, что это слово вообще что-то значит.

— Ирса, — он потянулся ко мне через стол, но не встал, — если ты попадешь в Дом Расчета без защиты двора, тебя...

— Спишут, я слышала. — Я отступила на шаг, чтобы его рука не коснулась моей. — Знаешь, что смешно? Три недели назад меня продали за соль. Сегодня меня чуть не списали как убыток. Я начинаю думать, что дешевле всего в этой семье стою я сама, а самая дорогая вещь тут — бумага. Так вот. Бумагу я забираю. И сестру заберу тоже. А тебе, отец, придется как-нибудь научиться жить с тем, что ты сделал, без меня рядом, чтобы было кому это выслушивать.

Я развернулась и пошла к двери. Герни шагнул следом, не говоря ни слова, и от того, что он ничего не сказал, мне почему-то стало немного легче.

У самого порога голос отца догнал меня, тихий, сломанный:

— Она похожа на тебя. Тия. Такая же упрямая. Она... она весь путь до Дома Расчета собирается считать версты вслух, назло охране. Она мне так сказала, когда ее увозили. «Буду считать версты, папа, чтобы знать, сколько тебе будет стоить меня выкупить обратно».

Я замерла, держась за дверную ручку.

— Она сосчитает, — сказала я, не оборачиваясь. — А я приеду раньше, чем понадобится платить.

На улице ждал Вельт, привалившись плечом к столбу, спокойный, как человек, для которого чужие трагедии давно стали просто частью рабочего дня. Он выпрямился, увидев наши лица, и, кажется, впервые за всю ночь не улыбнулся.

— Лодка вон там, — сказал он, кивая в сторону кустов, где темнело что-то похожее на плоскодонку. — Возьмите ее, я скажу, что угнали. До первого притока плыть по течению, дальше пешком через брод у мельницы, и там, если повезет, найдете, на чем ехать дальше.

— Почему ты нам помогаешь? — спросила я напрямик. — Ты же сам сказал, что хочешь вернуть меня в игру, а не отпускать.

Вельт посмотрел на реку, туда, где в темноте угадывалось шевеление воды.

— Потому что игрок, который бежит спасать сестру, зная, что его спишут, — это самый интересный игрок, какого я видел за десять лет, — сказал он. — А я, барышня, при всех своих недостатках, терпеть не могу скучных партий. Езжайте. И если доберетесь живой, обязательно найдите способ мне об этом сообщить. Я буду ждать с большим, признаюсь, любопытством.

Он повернулся и пошел обратно к дому, туда, где у очага сидел мой отец, один на один со своим долгом. А мы с Герни спустились к воде, к лодке, которую предстояло красть уже не ради побега, а ради того, чтобы успеть.

Позади, там, где темнел лес, послышался дальний, ровный топот копыт. Не один всадник. Много.

— Твой брат идет по следу, — тихо сказала я.

— Нет, — ответил Герни, вглядываясь в темноту с тем же лицом, с каким смотрел на приближающиеся огни у переправы. — Это не мой брат. У его людей факелы. А эти едут без огня.

Он столкнул лодку на воду, и течение сразу подхватило ее, понесло прочь от берега, от дома, от голоса отца, оставшегося где-то там, в теплом свете окна, которое с каждой секундой становилось все меньше.