Глава 10. Своя цена
Дом у реки стоял пустой уже к полудню следующего дня: пристав двора, безликий человек с описью в руках, обошел комнаты, отметил галочками мебель, посуду и даже отцовский плащ, забытый на спинке стула, и повесил на дверь новую печать поверх старой.
Отец сидел на телеге у обочины, рядом со свернутым тюфяком и двумя мешками (все, что позволили забрать) и смотрел на дом так, будто впервые видел его по-настоящему, теперь, когда он перестал быть своим.
— Ты добилась своего, — сказал он, когда мы с Тией подошли ближе. Голос у него был не злой, просто пустой, как дом за его спиной. — Долга больше нет. Дома больше нет. Не знаю, назвать это победой или второй сделкой, в которой я снова проиграл последним.
— Это не было местью, отец, — сказала я. — Если бы я хотела мести, я бы просто уехала и оставила тебя разбираться с двором самому. Я осталась только ради Тии. Дом оказался ценой, которую потребовали за нее, а не той, которую выбрала я.
Он посмотрел на сестру, потом на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на понимание, слишком позднее, чтобы что-то изменить.
— Куда вы теперь? — спросил он.
— Не знаю, — честно сказала я. — Куда-нибудь, где никого не зовут по фамилии Вельт. Я думаю снова стать Стоун, если род матери еще примет самозванку через четырнадцать лет молчания.
— Примет, — тихо вставила Тия. — Я узнавала у писаря. Дом Стоунов не закрыт, просто забыт. Достаточно заявить права.
Отец долго молчал, глядя на пыльную дорогу.
— А я? — спросил он наконец, и в вопросе было столько неуверенности, что мне стало почти жаль его, почти.
— А ты, — сказала я, — взрослый мужчина с телегой, двумя мешками и, полагаю, все еще неплохой головой для счета, раз ты столько лет умудрялся быть должником и оставаться на плаву. Устройся сам. Я не собираюсь заменять тебе двор, отец. Быть чьим-то вечным должником, даже родной дочери, — это то, от чего я всю дорогу пыталась убежать.
Он не нашелся с ответом. Мы постояли еще немного в неловком молчании, а потом Тия, к моему удивлению, подошла к нему и коротко, сухо обняла его: не прощение, а просто прощание, и мы пошли прочь от дома, не оборачиваясь, туда, где нас ждали лошади и все остальные, кто за последние пять дней стал мне ближе, чем родная кровь.
Лагерь у леса встретил нас запахом дыма и жареного мяса: впервые за много дней не репы. Хана колдовала над костром, мальчишка гонял вокруг щенка, прибившегося неизвестно откуда, а дед сидел в тени, довольный, как человек, чья последняя в жизни печать сослужила лучшую службу за всю карьеру.
— Оценщица вернулась, — объявил Шило, завидев нас издалека, и, вопреки обыкновению, не отпустил ни одной шутки, просто подошел и обнял меня так крепко, что на секунду стало трудно дышать. — Я, между прочим, спалил половину архива крупнейшей ростовщической конторы королевства. Мне положена награда.
— Тебе положена благодарность и, кажется, вечная слава среди клерков той конторы, — сказала я. — Они еще долго будут вспоминать разбойника с факелом.
— Уже вспоминают, — довольно сообщила Хана. — Пока вы были в зале, мы слышали, как стража между собой говорила: мол, кто-то поджег архив назло всему двору, и теперь половина должников требует пересчета процентов. Похоже, невеста, твой скандал сегодня переживет и тебя, и меня, и даже эту репу.
Ближе к вечеру к костру подъехали двое: Герни, все еще с каким-то новым, непривычным спокойствием на лице, и следом ехал Аларик Черноводский верхом на сером в яблоках коне, том самом, которого, как выяснилось при ближайшем разговоре, отец никогда и не пытался убить: застраховал заранее, а после моего побега просто выдал за пропавшего, придержав живым и здоровым в дальней конюшне на случай, если понадобится развернуть интригу в другую сторону.
— Ваша светлость, — сказала я, не скрывая удивления. — Не ожидала увидеть вас в разбойничьем лагере.
— Я, признаться, тоже не ожидал в нем оказаться, — сказал герцог, спешиваясь. — Но у меня к вам дело, а откладывать дела я, кажется, разучился за последнюю неделю.
Он подошел ближе, и весь лагерь примолк, разглядывая живого герцога так, как разглядывают редкого зверя в клетке, только клетки не было, и зверь выглядел смущенным больше, чем опасным.
— Брачный договор между нашими домами я объявил недействительным перед всем собранием, — сказал он. — Это первое. Второе: конь, на котором вы уехали с моей несостоявшейся свадьбы, по всем бумагам считается погибшим, застрахованным и оплаченным трижды. Юридически он не существует. Значит, можно с чистой совестью считать, что он ваш, раз уж официально его вовсе нет и предъявлять права некому.
Смерч, всю дорогу мирно щипавший траву в стороне, поднял голову на звук своего негласного имени, будто понимал, о чем речь.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает совершенно неуместное в такой момент желание рассмеяться. — Кажется, это первый честный подарок, который мне сделали за всю эту историю.
— И третье, — сказал герцог, поворачиваясь к Герни. — Пока мы оба должники одного и того же двора, у нас была отличная причина воевать за реку, которая всем, кроме ростовщиков, не приносила ничего, кроме убытков. Теперь причины нет. Предлагаю считать берега ничьими, а мосты — общими. Мир мне обойдется дешевле, чем следующая кампания, даже если считать по-стариковски, на бумаге.
Герни долго смотрел на него, потом протянул руку.
— По рукам, ваша светлость, — сказал он. — Признаться, я устал воевать за то, что оба наших семейства и так проигрывали одному и тому же человеку.
Они обменялись рукопожатием под треск костра и одобрительный гул разбойничьей братии, для которой вид мирящихся аристократов явно был лучшим бесплатным представлением за последний год.
Позже, когда лагерь угомонился, а Тия наконец уснула, укрытая чьим-то плащом, я нашла Герни у края поляны, глядящим на звезды с тем задумчивым лицом, которое я уже научилась узнавать.
— Что теперь? — спросила я, садясь рядом.
— Не знаю, — признался он. — Войны больше нет. Брата, можно сказать, тоже нет, по крайней мере того, каким я его боялся. Сайра осталась при своем архиве, и, кажется, ей это нравится больше, чем нравилась бы я, вернись все, как раньше.
— Ты обижен?
Он подумал, действительно подумал, а не ответил сразу.
— Нет, — сказал он наконец. — Скорее свободен. Оказывается, это разные вещи. Знаешь, Ирса, я, кажется, был весь этот месяц не в той истории. Мне казалось, я спасаю тебя, или мщу брату, или воюю за честь. А на самом деле я просто шел рядом с человеком, который сам себя спас, и мне повезло оказаться поблизости.
— Это, — сказала я, — самое честное признание, которое я слышала за последний месяц. Куда ты теперь?
— Пожалуй, домой, в свое графство, — сказал он. — Впервые за пять лет без долга и без войны. Посмотрю, что можно там вырастить, кроме армии. Может, даже что-нибудь съедобное.
— Удачи, граф.
— И тебе, барышня, — он на секунду замялся, потом улыбнулся, впервые за все время знакомства легко, без тяжести за спиной. — Хотя, глядя на твоего разбойника, подозреваю, что удача у тебя своя, отдельная от всех остальных.
Уже засыпая у костра, я вспомнила еще одно незакрытое дело и, вместо того чтобы отложить его до утра, села писать при свете углей, пристроив лист на колене.
«Вельт. Я жива. Сестра свободна. Дом отобран, долг закрыт, а ваш архив, надеюсь, хотя бы наполовину пережил визит моего разбойника. Вы просили сообщить, если доберусь живой. Считайте, что сообщила. И да, вы правы: партия оказалась интересной. Жаль, что вы играли не за ту сторону стола. И. Стоун».
— Кому строчишь? — спросил подошедший Шило, заглядывая через плечо без всякого стеснения.
— Человеку, который однажды помог мне сбежать от собственного отца, а потом попытался забрать весь мой выигрыш себе, — сказала я, сворачивая лист. — Хочу, чтобы знал: не вышло ни то, ни другое, и я об этом не забыла.
— Хочешь, я отнесу лично? — с готовностью предложил Шило. — Заодно еще что-нибудь подожгу.
— Одного архива за неделю достаточно, — сказала я. — Отдадим первому купцу, что поедет на север. Пусть Вельт получит письмо так же, как получал все остальное в этой истории: не из первых рук.
Утром мимо лагеря и правда проезжал купеческий обоз, и за медный грош возница согласился передать письмо дальше по цепочке трактирщиков и разносчиков слухов, которая в этих краях работала быстрее любой королевской почты. Я смотрела вслед скрипучим телегам и думала, что, может быть, впервые в жизни отправляю письмо не потому, что должна, а потому что хочу.
Утром, когда лагерь начал сворачиваться, а Хана деловито делила остатки провизии, Шило подошел ко мне с каким-то свертком в руках.
— Держи, невеста, — сказал он, вручая мне сверток. — От Ханы. Она сказала, тебе давно пора обзавестись нормальной одеждой, а не тем, что осталось от свадебного платья.
Внутри свертка оказалось простое дорожное платье, перешитое из чего-то темного и крепкого, и, что удивило меня больше всего, небольшой мешочек с солью.
— Соль? — спросила я, поднимая на него глаза.
— Хана сказала, — Шило почесал в затылке с непривычным для него смущением, — что раз уж твой батюшка когда-то оценил тебя дешевле бочки соли, будет справедливо, если теперь у тебя эта соль будет своя. Без всяких условий и подписей.
Я рассмеялась, и на этот раз в смехе не было ни капли той горечи, что звенела в нем три недели назад, в день несостоявшейся свадьбы.
— Передай Хане, что это лучший подарок за всю мою жизнь, — сказала я. — Даже лучше коня.
— Не говори этого при коне, — серьезно предупредил Шило. — Он злопамятный.
Мы стояли друг напротив друга, и впервые за все время, что я его знала, между нами не было ни сделки, ни выкупа, ни расчета.
— Ты ведь мог бы уже двадцать раз меня продать, — сказала я. — Герцогу, Герни, Вельту, да кому угодно. У тебя было для этого достаточно случаев.
— Мог бы, — согласился он. — Но, видишь ли, невеста, в первый же день ты сказала мне, что торгуешь с отцом, не потому что боишься, а потому что умеешь считать. И я тогда подумал: вот бы найти способ оказаться на той стороне счета, где меня не продают и не покупают, а просто хотят, чтобы я был рядом. У тебя, кажется, этот способ есть. Ты просто спрашиваешь, чего человек хочет, и слушаешь ответ.
— И чего хочешь ты? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, без обычной ухмылки, без разбойничьей брони.
— Остаться рядом с самой дорогой женщиной в этом лесу, — сказал он. — Не потому что она стоит четыреста золотых, соль и переправу. А потому что она единственная, кто ни разу не назвал мне цену за это право.
— Даже не проси, — сказала я, придвигаясь ближе. — Я и не назначу. Это первое, что я делаю бесплатно за всю свою взрослую жизнь.
Он засмеялся, тем самым смехом, всей грудью, запрокинув голову, каким смеялся в первый день на лесной тропе, и я поймала себя на мысли, что хочу слышать этот смех еще очень долго.
Мы выехали из леса ближе к полудню: я на Смерче, который наконец получил право называться просто моим, Тия на смирной кобылке, одолженной у деда, Шило рядом со мной, а следом ехали Хана, дед и мальчишка со щенком, увязавшимся за целой компанией так, будто у него не было другого выбора, кроме как присоединиться к самой удачливой банде южных дорог.
— Куда теперь, оценщица? — спросил Шило, когда лес остался позади, а впереди раскинулась дорога, ведущая одновременно всюду и никуда конкретно.
— Туда, где никто не спросит нашу цену раньше, чем спросит имя, — сказала я. — А по дороге, так и быть, можем заглянуть в пару контор с плохими печатями. Раз уж дед у нас теперь без работы, а у меня, кажется, неплохо получается читать чужие бумаги.
— Только не говори мне, что из беглой невесты ты решила податься в разбойники по расчетным дворам, — простонал Шило.
— А почему нет, — улыбнулась я, разворачивая Смерча носом на юг, туда, где солнце еще не решило, куда клониться. — Кто-то ведь должен объяснить всем этим ростовщикам, что должники умеют считать не хуже них. И потом, — я оглянулась на всю нашу нестройную, шумную, невозможную компанию, — я слишком долго была тем, кого оценивают. Мне понравилось быть тем, кто сам называет цену.
Смерч фыркнул, будто соглашался, и мы поехали дальше, все вместе, навстречу дороге, за которую наконец-то не нужно было никому платить.