Глава 4. Дважды проданная

Я смотрела на мокрую бумагу в руках Герни, и слова не складывались в смысл. Продал дважды. Дважды. Я знала, что отец способен на многое — но чтобы продать меня два раза разным людям? Это было уже не отчаяние, это был гениальный подлец, умевший извлекать деньги из одной и той же дочери, как из дойной коровы.

— Вы лжёте, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Отец не посмел бы. Герцог бы его повесил.

— Герцог? — Герни рассмеялся, и смех его был как хруст льда. — Милая, твой герцог и так стоит на своей свадьбе. Его невесту три дня назад украли вместе с лошадью. Если бы он собирался вешать твоего папашу за подделку бумаг, он бы не стоял там и не ждал.

— Тогда кого он ждёт? — спросила я.

Герни покачал головой и спрятал бумагу обратно во внутренний карман плаща. Потом он посмотрел на Шило, который стоял поодаль, нахохлившись, как ворон на ветке.

— А ты, разбойник, — сказал Герни, — ты хоть знаешь, во что влез? Ты украл у герцога не просто невесту. Ты украл его честь. А честь он, похоже, востребует с процентами.

— Я никого не крал, — огрызнулся Шило. — Она сама пришла. Увела коня, потом письма, потом предложила украсть реку. Ты бы видел её во время прилива — она бы у тебя и причал увела, если б ты зазевался.

— Значит, ты ещё и напарник ей? — Герни расплылся в улыбке. — Это многое меняет.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно попятилась. Песок противно скрипел под сапогами. Шило, наверное, видел, как я отступаю, потому что вдруг оказался рядом — встал между мной и Герни, широко расставив руки, будто намерен был заслонить собой целый берег.

— Не тронь её, — сказал он. — Она моя. Я выкуп за неё получу.

Герни посмотрел на него сверху вниз. Ростом он был выше, плечи шире, и седина на висках блестела в свете факелов.

— Твой выкуп, разбойник, улетел вместе с той лошадью, которую она у тебя... ах да, не у тебя. У герцога. Герцог уже который день ищет и коня, и невесту. А твой выкуп, стало быть, будет у тебя выбивать отец девки — да-да, тот самый, который продал её дважды. Думаешь, он примчится сюда с золотом? Он примчится сюда с жалобой.

Шило молчал. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки — там, где ещё недавно был нож.

— Так, — сказал он наконец. — А зачем тогда ты здесь? У тебя бумага, по которой она — твоя собственность. Ты мог бы просто забрать её и увезти. Зачем ты мне всё это рассказываешь?

Герни усмехнулся — и в этот момент я впервые увидела в его холодных глазах что-то другое. Не то, как смотрят на вещь. Как смотрят на партию в шахматы, где всё уже просчитано.

— Затем, — сказал он, — что твой герцог стоит в двадцати верстах и ждёт. Но он не один. Рядом с ним — мои люди. Если он три дня не получит невесту, он начнёт войну. А мне его война не нужна. Мне нужна его подпись на договоре о реке.

— Так отдай меня ему, — сказала я. — И получишь свою подпись.

— Не получишь, — обрезал Герни. — Потому что, если я отдам тебя ему, твой папаша предъявит мою бумагу. И герцог поймёт, что я скупил долги его тестя. И тогда свадьба, которую он ждёт с таким терпением, превратится в трибунал. И на трибунале будет решаться вопрос не о реке — а о том, кто из нас двоих убийца лошади.

Я перестала понимать. Я понимала про лошадь, про письма, про реку. Но про лошадь — убийца?

— Какой лошади? — спросила я.

Герни и Шило переглянулись как-то странно. И тут Шило, который стоял ко мне ближе всех, вдруг побледнел.

— А вот это, невеста, — медленно проговорил Шило, — самый интересный вопрос. Ты увела лошадь герцога. А сегодня утром в лесу нашли коня. Зарезанного. Конь герцога, серый в яблоках.

— Но я его не убивала! — воскликнула я. — Я его отпустила вчера вечером, чтобы он вернулся домой!

И тут я поняла. Я поняла всё. Не потому, что была умна, а потому, что бумага Герни всё ещё чуть виднелась из-за отворота его плаща, а на ней, в самом низу, стояла подпись. Подпись моего отца. И приписка, которой я до сих пор не замечала:

«…и ежели невеста не явится в срок, то конь её считается погибшим по вине жениха, и отец вправе истребовать неустойку…»

Я подняла глаза. Герни смотрел на меня с тем самым выражением — как на шахматную партию, где он уже выиграл.

— Твой папаша, — мягко сказал он, — устроил так, что кто бы ни выиграл — герцог или я, — он получит свои деньги. Ты украла лошадь, которую он, не поверишь, и не думал отдавать герцогу. Он её застраховал в трёх казначействах. А теперь все три считают, что лошадь убил герцог, когда попытался её вернуть.

Шило издал звук, похожий на смех, только совсем не весёлый.

— Так, значит, — сказал он, — нас всех развели. Меня, тебя, герцога. Одним подлецом.

— Не всех, — тихо сказала я. И посмотрела на Герни. — Ваша бумага — фальшивка?

Герни помолчал. Потом медленно, как человек, решивший больше не играть в прятки, достал бумагу и протянул её мне.

— Держи, — сказал он. — Проверь.

Я взяла её. Она была холодная, мокрая от тумана. И подпись отца на ней расплывалась — но не от воды. От того, что её переписывали поверх старой. Сверху, кривыми буквами, вписано было моё имя. А под ним — чуть приметно, карандашом, который почти стёрся, — стояло другое.

Имя моей младшей сестры.

— Герни, — прошептала я, — ты пришёл забирать не меня. Ты пришёл забрать мою сестру.

И тут паром позади него, тот самый, на котором он приплыл, вдруг тревожно загудел. А из-за поворота реки, где в тумане прятались огни, донёсся дробный стук копыт. Много копыт. Очень много.

Герни обернулся, и лицо его сделалось жёстким.

— Герцог, — сказал он. — Он не стал ждать до утра.

И я, глядя на приближающиеся огни, вдруг поняла, что все эти дни я думала, будто торгуюсь за свою жизнь. Но на самом деле я была всего лишь пешкой в чужой игре — и сейчас доска переворачивалась.