Глава 1. Лошадь герцога и другие мои ошибки

Есть три вещи, которых нельзя делать в день собственной свадьбы.

Нельзя пить на голодный желудок. Нельзя говорить жениху всё, что ты о нём думаешь, при его матери. И уж совсем нельзя красть у жениха лошадь.

К полудню я сделала всё три, причём именно в этом порядке, и, положа руку на сердце, ни о чём не жалею. Кроме, может быть, матери. Она хорошая женщина, просто ей не повезло с сыном и со слухом — слух у неё оказался отличный.

Меня зовут Ирса Вельт, мне двадцать один год, и три недели назад мой отец продал меня.

Он, конечно, говорит иначе. Он говорит: заключил союз. Он говорит: породнился с домом Черноводских. Он говорит: Ирса, ты не понимаешь, это честь.

Но я умею читать бумаги — отец сам меня научил, когда у нас были деньги на учителя, — и в брачном договоре чёрным по телячьей коже написано: четыреста золотых, права на переправу и двенадцать бочек соли ежегодно. Пункт про меня идёт четвёртым, после соли.

После соли, понимаете?

Я бы стерпела, будь я третьей. Но четвёртой — увольте.

* * *

Свадьбу назначили на Ласточкин день, и герцог Аларик прислал за мной свадебный поезд: восемь всадников, крытая повозка с подушками и его личный конь по кличке Смерч — чтобы, значит, невеста въехала в замок красиво, на лучшем жеребце дома Черноводских, и весь тракт видел, какой герцог щедрый.

Смерч — вороной, семнадцать ладоней в холке, злой как долговая расписка. Конюх вёл его на двух поводах и всю дорогу тихо ругался.

Я вышла к воротам в свадебном платье. Двенадцать локтей шёлка, кружево из Лийи, жемчуг по вороту — за одно это платье можно купить нашу деревню вместе с мельницей и мельником.

Отец плакал. Мачеха улыбалась. Гости кричали здравицы.

Я подошла к Смерчу, потрепала его по морде и сказала тихо, только ему:

— Ну что, дружище. Оба мы тут против воли.

Он посмотрел на меня одним глазом и не укусил.

Позже мне много раз говорили, что это была случайность. Я знаю, что это было согласие.

* * *

Дальше всё вышло быстро.

Конюх отвернулся, чтобы принять кружку. Я подобрала двенадцать локтей шёлка, поставила ногу в стремя и оказалась в седле раньше, чем кто-либо успел решить, прилично ли это.

Смерч понял всё без слов. Умнейшее животное.

Мы вышли со двора в галоп, снесли по дороге стол с пирогами и стойку с флагами дома Черноводских, и последнее, что я услышала за спиной, был крик отца — не «стой», не «дочь моя», а:

— Ирса! Договор!

Замечательный человек мой отец. Собранный.

Восемь всадников гнались за нами полторы лиги. На второй лиге я поняла, почему Смерч стоит как треть моего приданого: он не устаёт. Он просто идёт и идёт, ровно, зло, весело, и грязь летит из-под копыт веером в человеческий рост.

На третьей лиге я свернула в Гнилой лес, потому что за Гнилым лесом начинаются земли, где договор моего отца стоит меньше, чем бумага, на которой он написан.

На четвёртой я поняла, что не подумала о ночлеге, еде, деньгах и о том, что в лесу живут люди.

* * *

Он вышел на тропу так буднично, будто ждал тут с утра. Может, и ждал.

Высокий, лохматый, в кожаной куртке с чужого плеча, поперёк седла — лук, за поясом нож, и на лице такое честное разбойничье веселье, что я даже не сразу испугалась.

— Стоять, — сказал он.

Смерч встал. Предатель.

— Доброго дня, — сказала я максимально светским голосом, каким мачеха разговаривает со сборщиком податей. — Я тороплюсь.

Разбойник осмотрел меня сверху донизу. Шёлк. Кружево. Жемчуг. Грязь по локоть. Вороной жеребец ценой в деревню.

Я увидела, как в его голове со скрипом провернулись колёсики.

— Ты невеста, — сказал он.

— Уже нет.

— Ты невеста Черноводского, — уточнил он, и в голосе появилось благоговение. — Это его конь. Я эту зверюгу на ярмарке видел, за него давали...

— Четыреста золотых, — подсказала я. — Как за меня. Точнее, за меня четыреста, права на переправу и двенадцать бочек соли, так что я всё-таки дороже.

Он моргнул.

— Ты чего такая спокойная?

— А чего мне волноваться? Меня сегодня уже один раз продали. Второй раз — это, знаете, уже рутина.

Он засмеялся. Хорошо засмеялся, всей грудью, запрокинув голову, и я поймала себя на мысли, что за последние три недели это первый человек, которому со мной весело.

— Бран, — сказал он, отсмеявшись, и хлопнул себя по груди. — Тут меня зовут Шило.

— Ирса.

— Так вот, Ирса, — Шило поудобнее перехватил повод. — Ты не обижайся. Ничего личного. Просто ты сейчас — самый дорогой предмет в этом лесу.

— Я тебе прямо сейчас скажу, чем это кончится, — сказала я. — Ты повезёшь меня к герцогу за выкупом. Герцог тебя повесит.

— За что? Я же верну товар.

— За то, что видел товар в таком виде.

Шило посмотрел на моё платье — точнее, на то, что три недели назад было платьем, — и почесал в затылке.

* * *

Мы поехали к его лагерю, потому что ночевать в Гнилом лесу одной — это способ не увидеть утро, и потому что, честно говоря, я хотела есть.

По дороге он рассказывал, как выгодно меня продаст, а я подсчитывала вслух его расходы.

— Гонца до замка — это два дня, — говорила я. — Гонцу платить. Кормить меня — я много ем. Охрана: ты один, а на выкуп сбегутся все, кто услышит, значит, нанимать людей, а людям платить вперёд, иначе они продадут меня сами и подороже.

— Ты нарочно?

— Я считаю. Меня отец научил.

— Хороший у тебя отец.

— Отличный, — сказала я. — Продал меня за соль.

Шило помолчал.

— Соль дорогая вообще-то, — сказал он неуверенно.

— Спасибо. Мне сразу легче.

* * *

Лагерь оказался не логовом, а тремя шалашами, костром и котлом, в котором варилось нечто, честно признавшееся мне запахом, что оно из репы.

Народу — четверо. Дед без двух пальцев, мальчишка лет тринадцати, тощая женщина по имени Хана, которая посмотрела на моё платье и сказала: жалко ткань. И сам Шило.

Это была самая страшная банда Гнилого леса. Так было написано на трёх дорожных столбах — я потом видела своими глазами, и надпись явно делал Шило, потому что в слове «страшная» не хватало буквы.

Меня усадили к костру, дали миску репы и первую за три недели возможность не улыбаться.

— Ты плакать будешь? — деловито спросила Хана.

— Нет.

— Хорошо. У нас соль кончилась.

Я расхохоталась и никак не могла остановиться, и в конце концов всё-таки заплакала, и Хана молча дала мне свой платок, а Шило очень громко стал рассказывать деду про лошадь, чтобы не смотреть в мою сторону.

Хорошие люди. Ужасные разбойники.

* * *

Гонца он всё-таки послал.

Ответ пришёл на третий день, и вот тут началось интересное.

Гонец вернулся бледный, как творог, и привёз два письма.

Первое — от герцога Аларика Черноводского. Шило читать не умеет, поэтому читала я, вслух, а он сидел напротив и грыз палку.

Герцог писал, что беглянку следует немедленно вернуть, что он заплатит любую сумму, что он гарантирует прощение всем причастным, что он умоляет — да, там так и было написано, умоляет, рукой герцога, — не причинять невесте никакого вреда и, самое главное, ни в коем случае не везти её на юг.

Три раза подчёркнуто: не на юг.

— Чего это он? — спросил Шило.

— Не знаю, — сказала я, и у меня почему-то похолодели пальцы.

Второе письмо было от отца.

Отец не спрашивал, жива ли я. Отец писал, что если я вернусь в течение семи дней, договор ещё можно спасти; что он и так простил мне выходку с повозкой; что герцог, несмотря ни на что, готов; и что я обязана понимать, чем рискует семья.

И в самом конце, мелко, будто между делом:

«Дочь, я тебя очень прошу. Ты не знаешь, зачем ты им нужна. Я тоже не знаю. Но я видел, как он побледнел, когда узнал, что ты сбежала. Люди не бледнеют из-за четырёхсот золотых».

Я перечитала это трижды.

Шило перестал грызть палку.

— Ирса, — сказал он медленно. — А почему герцог, у которого две тысячи мечей, пишет письма лесному ворью и просит?

— Не знаю.

— И почему твой батька пишет «зачем ты им нужна», а не «зачем ты ему»?

Я посмотрела на него. Он на меня.

За спиной у нас потрескивал костёр, вокруг стоял Гнилой лес, а где-то на юге, куда меня трижды запретили везти, было что-то, ради чего меня купили за четыреста золотых, переправу и двенадцать бочек соли.

Слишком дёшево. Вот что не сходилось с самого начала.

Никто не платит четыреста золотых за девушку из разорившегося дома, если девушка — это просто девушка.

— Шило, — сказала я, — у меня к тебе деловое предложение.

— Ох, — сказал он.

— Ты не сможешь меня продать. Ни ему, ни отцу, ни кому-то ещё. Не потому, что я такая гордая. Потому что все, кто платит, будут потом убирать свидетелей, а свидетель тут ты.

Шило подумал. Честно, добросовестно подумал, я видела, как он это делает: губами.

— Логично, — сказал он с сожалением.

— Зато, — я подтянула к себе седельную сумку, — у нас есть лучший конь герцогства, два письма, которые стоят дороже любого выкупа, и целых семь дней, пока никто не догадался объявить меня мёртвой.

— И что ты предлагаешь?

Я улыбнулась ему поверх костра.

— Едем на юг.