Глава 5. Чужие огни

Первым двинулся Шило. Он стряхнул с плеча мешок, который всё это время держал под мышкой, и бросил его на мокрую доску причала — глухо, как бросают груз, а не поклажу.

— Лодки у причала, — сказал он коротко. — Хорошая и плохая. Плохая — та, что без весел. Добрая — та, что с ними. Выбирайте быстро, у нас счёт на вдохи.

— Нас трое, — сказала я. — Лодка одна.

— Ага, — Шило невесело усмехнулся. — Классика. Вот такие задачи мне больше всего по нраву. — Он глянул на Герни. — Ну что, атаман, ты у нас стратег. Скажи слово — я его исполню. Или надую.

Герни не ответил. Он смотрел на реку, где из тумана, как чёрные бусины с оборванной нитки, выкатывались огни. Я насчитала шесть. Потом семь. Стук копыт по берегу был глуховатый, ровный — так идут не в погоню, а на дело. Уверенно. Как хозяева.

— Это не отряд, — тихо сказал Герни. — Это обоз.

— Тем хуже, — буркнул Шило. — Обоз везёт деньги. А где деньги, там и охрана с зубами.

Герни наконец повернулся ко мне. Вблизи, в свете фонаря, видно было, как он устал — не за эту ночь, за многие. Мокрые волосы липли ко лбу, у виска дрожала жилка.

— Ты спросила, — сказал он негромко, — за кем я пришёл. Ты права. И не права.

— Не время для загадок, — отрезала я.

— Время ровно для них, — он кивнул за плечо, на реку, — потому что герцог едет не за тобой. Он едет за бумагой. За той самой, что у тебя в руках.

Я невольно сжала лист. Он всё ещё был холодный и влажный, и имя моей сестры — карандашное, полустёртое — жгло ладонь, как остывший уголёк.

— Откуда ты знаешь про бумагу? — спросила я.

— Потому что я за ней и охотился, — Герни помолчал. — Не за тобой, Аля. Я месяц ходил вокруг твоего дома, вокруг казначейств, вокруг этих дурацких пристаней. Я знал, что твой батюшка проворачивает дело, но не знал какое. И когда ты украла коня и пропала — я понял: дело сдвинулось. Ты стала ниткой, за которую можно было всё это распутать.

— Значит, я была приманкой, — сказала я. Голос вышел ровный, и это почему-то испугало меня сильнее, чем приближающиеся копыта.

— Ты была ниткой, — повторил он. — Разница, поверь, есть.

Шило негромко хмыкнул:

— Хватит вам нитки перебирать. Огни-то вон. — Он уже спустился к воде и держал лодку за чей-то ржавый швартов, который нашёл в темноте, как кот — мышь. — Решайте: или мы все садимся, или я один. Я, впрочем, не настаиваю, чтобы вы со мной. Я человек простой: на мне долгов на три виселицы, мне-то терять нечего, а вот вам…

— Заткнись, — сказала я. — Просто заткнись и держи лодку.

Он удивлённо поднял брови, но заткнулся и лодку подержал.

Я обернулась к Герни. Стук копыт был уже совсем близко — и я вдруг различила в нём скрип, топот, чьи-то голоса, а над всем этим — тяжёлое, самодовольное фырканье, будто зверь пробует воздух.

— Скажи мне одно, — потребовала я. — Зачем герцогу бумага? Зачем ему имя моей сестры?

— Потому что имя в этой бумаге — это подпись, — сказал Герни. — Кто имя вписал, тот и забрал коня. Кто имя стёр, тот может его вписать снова — и предъявить казначействам, что сделка была недействительной. Твой отец продал тебя дважды, но выиграть хотел один раз. И выигрыш этот — не ты и не конь. Выигрыш — та третья казначейская бумага, которую ещё не выписали. Она стоит столько, что за неё стоит жечь пристани.

У меня в груди что-то оборвалось — тихо, почти неслышно.

— А сестра? — спросила я. — Зачем вписывать сестру?

Герни отвёл глаза. И это было хуже любого ответа.

— Герни, — шагнула я к нему. — Зачем?

— Потому что тебя он уже перепродал, — сказал он наконец, глядя на воду. — А сестру — ещё нет. Ты была пробой. Она — товар.

Копыта грянули совсем рядом, из-за прибрежного ивняка; фонарь Шила прыгнул, и жёлтый свет метнулся по мокрым спинам лошадей, по чьим-то сапогам, по рукам в перчатках.

— В лодку! — рявкнул Шило. — Сейчас!

Герни схватил меня за руку. И — я успела заметить это краем глаза — рука у него была не твёрдая, как прежде, а чуть дрожала. Разбойник, которого я боялась все эти дни, дрожал, выводя меня из-под чужих огней.

Мы прыгнули. Лодка качнулась, черпнула бортом, Шило оттолкнул её от причала так, что весло едва не вылетело у него из рук.

И в этот момент с берега, из самой темноты, спокойный, чуть скучающий голос произнёс:

— Барышня. Оставьте бумагу. И плывите куда хотите.

Я обернулась. У кромки воды стоял человек в дорожном плаще, и в поднятой руке у него был пистолет. Он держал его небрежно, как держат вещь, из которой не собираются стрелять. И говорил он так, будто не сомневался: услышат, поймут, подчинятся.

— Это кто ещё? — прошептал Шило.

— Это не герцог, — ещё тише ответил Герни.

— Откуда ты зна…

— Потому что герцог, — сказал Герни, и в голосе его впервые за эту ночь послышался настоящий, не поддельный страх, — сам в ужасе от того, что началось. А этот человек — из тех, кто этот ужас заказывает.

Человек в плаще опустил пистолет — и, шагнув к самой воде, так, что сапоги его ушли в ил, добавил, всё так же ровно:

— И, барышня, если вы не верите мне, спросите у Герни, кто я. Он вам скажет. Он у нас человек честный. Иногда.

Я повернулась к Герни. Тот молчал. Смотрел на человека в плаще — и в этом взгляде была не только злость. Было узнавание. Старое, как долг, и липкое, как туман.

— Кто это? — спросила я.

Герни сжал мою руку — крепче, чем сжимал её до сих пор.

— Это мой брат, — сказал он.

Лодку медленно понесло течением. Огни на берегу замерли, будто ждали. И бумага в моей руке — та, за которую жгли пристани и переписывали имена, — стала вдруг невыносимо горячей.