ЧАСТЬ 9.

Через неделю после Петрова дня Опка засобиралась на покос. Моте нездоровилось. Было решено, что ей тяжело будет в лугах. Пусть лучше за хозяйством смотрит и за Даней приглядывает. На дальние луга отправлялись всей деревней. В шалашах хранили провизию, прятались от дождя. Спать ложились под холщовым навесом. Утром, с первой росой, все шли косить. Косцы, в основном мужчины, шли по три-пять человек друг за другом. Стараясь выдерживать захват побольше. Для того чтобы валок свежескошенной травы был толще, а прокос становился шире. Женщины и девушки начинали сразу же разбирать траву для просушки, ворошили ее деревянными граблями и рогатинами. К вечеру высохшее сено сгребали сначала в валы, а затем складывали в копны. Которые позже вывозили в деревню на подводах. Собирались управиться дня за три, если дождя не будет. Во время сенокоса жизнь в деревне замирала. Все, от мала до велика, были там, под палящим солнцем с беспощадными комарами и оводами. Дане было лет пять.

Утром Мотя проводила Опку на покос, закрыла дверь на щеколду, а потом, для верности, еще и на железный крюк почти у самого потолка. Вместе с Даней принялись за хозяйство. Обед прошёл тихо. Мотя накормила Даню, поела сама. Они пили чай с сушками, строили планы на вечернюю процедуру по уходу за живностью. Так надолго вдвоем они остались впервые. Она сказала, что нужно спуститься в погреб за соленьями к ужину. Даня не хотел спускаться в подпол. Нехорошо ему там становилось. Мерещилось всякое. Пахло странно.

— Ты тут посиди, — сказала Мотя. — Я быстро.

Мотя открыла тяжелую деревянную крышку погреба и начала спускаться по ступенькам. Даня слышал, как она бормочет что-то себе под нос.

Прошло время. Долгое время. Даня заскучал. Мотя всё не возвращалась.

Он решил сам спуститься в погреб.

— Моть! — позвал Даня. — Ты где?

В ответ — тишина. Внутри темно и пахло сырой землей. Ступеньки, ведущие вниз, почти неразличимы в полумраке, он с трудом разглядел их.

— Моть! — снова позвал. И испугался. Таким тихим и тонким был его голос.

Тишина.

Мальчик боялся упасть, ступени были холодными и скользкими.

Наконец, он добрался до дна погреба. Здесь было совсем темно. И тут он наступил на что-то мягкое и податливое. Даня взвизгнул и намертво вцепился в лестничку. Он попытался разглядеть, что это. И когда его глаза привыкли к темноте, он увидел Мотю. Она лежала на полу погреба. Неподвижная. Безмолвная. Её глаза были закрыты. Даня подполз к ней и потрогал её за руку. Она не ответила.

— Мотя! — закричал. И заплакал.

И опять закричал.

Даня для своих лет был сильным мальчиком. Попытался поднять ее, но для него она была слишком тяжелой. Попытался вытащить её из погреба, но у него не хватило сил.

Когда он совсем охрип и обессилел, ему показалось, что скрипнула и шевельнулась крышка погреба. Мальчик пулей выскочил наверх, не чуя под собой ног. Крышка с грохотом захлопнулась.

Он снова закричал. Кричал так громко и долго, как только мог.

Но его никто не слышал.

Покос был далеко, в деревне никого не было.

Даня проплакал всю ночь. Он лежал рядом с погребом, обнимал крышку и умолял Мотю вернуться. Но она не отвечала ему.

Утром Даня проснулся от холода и голода. Он был один. Совсем один. Попытался выбраться из избы, но не смог. Железный крюк надежно держал слишком тяжелую дверь. Оконца были очень малы, а стеклышки в надежных рамах и того меньше. Даня начал звать на помощь. Но никто не откликался. Время шло медленно и мучительно. Даня страдал от слабости и головокружения. Голод и жажда тоже мучили его.

Второй день рядом с погребом был еще хуже первого. Даня почти не двигался. Он лежал на крышке. Внизу была Мотя. Ему становилось все холоднее и холоднее. Запах сырой земли смешивался с новым плохим запахом. Солнце скрылось за лесом, и деревенский дом погрузился в густую липкую темноту. Изба теперь казалась другой. Зловещей. Скрипели половицы. Завывал ветер в печной трубе, и тени от куста за окном плясали. Словно злые духи. Дане хотелось пить. И есть. Но на кухне, в Чистой, стало очень темно и страшно.

Ещё был кот.

Черный, с горящими желтыми глазами и рысьими кисточками на ушах. Раньше он казался Дане простым котом. Диким, но вполне обычным. Но сейчас, в пустом доме, кот изменился. Он не мурлыкал. Он смотрел. Не отводил от Дани немигающего взгляда, от которого по спине бежали мурашки. Сначала Даня пытался прогнать кота.

«Брысь, пошел! Кыш отсюда!» — кричал, размахивая руками.

Но кот не уходил. Он лишь отступал на шаг, продолжая сверлить Даню своими страшными глазами.

Даня попытался поесть. Он залез на табуретку и достал с верхней полки шкафа банку с засохшими хлебными обрезками. Но крышка не открывалась. Даня старался изо всех сил, но банка не поддалась. Он устал и заплакал.

Вдруг он услышал звуки. Тихие шлепающие шаги. Они доносились из подвала.

Даня замер.

Казалось, что кто-то поднимается по ступенькам.

Даня закричал от ужаса и бросился в угол комнаты. Мальчик зажмурился. Он знал, что сейчас что-то произойдет.

Кто-то вздохнул. И снова молчание. Ничего больше.

Даня осторожно открыл глаза. Он почувствовал, как кто-то смотрит на него. Поднял глаза и увидел кота. Кот сидел у своего входа в подпол и сверлил Даню взглядом. Но теперь взгляд стал другим. Очень жадным. Даня вдруг понял, что это не просто кот. Что-то другое. Злое. Голодное. И оно хочет съесть его. Даню.

Страх парализовал мальчика. Он не мог пошевелиться. Кот спрыгнул на пол и медленно направился к Дане. Он не мурлыкал. Шипел. Тихо. Но злобно. Даня попытался убежать, но ноги не слушались. Он стоял, прижавшись к стене, и ждал, когда кот на него набросится. Тот приблизился вплотную. Даня видел его острые зубы и когти. Он хотел закричать, но на самом деле всего лишь жалобно запищал.

И тут раздался громкий стук. Стучали в крышку подпола. Изнутри. Кот вздрогнул и отскочил от Дани. Он посмотрел на мальчика. Думал, что делать. Потом раздраженно задергал хвостом, нехотя потрусил к погребу и скрылся там, через свой треугольный лаз.

Через несколько минут кот выбрался, отряхиваясь и облизываясь, потеряв к Дане всякий интерес. Небрежно заскочил одним прыжком на полати и разлегся там, вальяжно щурясь.

Даня лег на пол. Он перестал плакать. Уже не звал на помощь. Знал, что никто не придет. Была только тьма, холод и мертвая бабушка рядом.

Наверное, он потерял сознание. Или уснул.

Утренняя тишина в деревенском доме была особой. Какой-то прохладной и прозрачной. Даня почувствовал какое-то необычное движение воздуха. Невидимый ветерок коснулся его щеки.

Даня открыл глаза. Увидел две фигуры. Они не были похожи на людей. Светились мягким, ровным, успокаивающим светом. Как две звезды, спустившиеся на землю. Их очертания были плавными, нечеткими. Он не испугался. В их свете сквозили покой и умиротворение. Они молча стояли. Точно ждали чего-то. Теперь он мог видеть их прекрасные лица. С мягкими добрыми глазами и тихими улыбками. Светлые волосы струились, сотканные из света.

— Не бойся, мальчик, — прозвучал мелодичный голос. — Мы пришли за твоей бабушкой. Мотей.

— Она заслужила покой, — продолжила вторая светлая фигура. — Мы поможем ей перейти туда, где нет боли и страданий.

Внезапно Даня заснул.

И ему приснился сон. Снилась Мотя. Она стояла на лугу, вся залитая солнечным светом. Улыбалась и махала ему рукой.

Даня проснулся. Солнце уже садилось, когда первые телеги с покоса стали возвращаться в деревню. Люди ехали уставшие, но довольные. Они громко перекрикивались и смеялись. Потом услышал тяжелые Опкины шаги на крыльце. Громкий стук в дверь. Потом крик. Топот многих ног. Кто-то уже рубил дверное полотно, кто-то разбил окно.

В тот день Даня понял, что смерть — это не конец. Это лишь Переход в другой мир.

Опка кричала и тряслась, прижимая его к себе. Выла, как волк. Закидывала голову и сучила ногами. Все качала и качала Даню.

Мир, где нет боли и страданий. Только вечный покой и любовь. И тишина.

Наверное.

У Дани появились поклонники. Что ни день, то новые гости оказывались на пороге. Все хотели послушать про светлые образы тех, кто пришел за Мотей. Про его чудесное спасение от кота.

Рассказывали Дане, что кот пропал. Искали его по всей деревне. Но не нашли.

Даня не удивился. Он знал, что кот не пропал. Он просто ждёт своего часа. Даня всегда помнил ту страшную ночь, когда он остался один в пустом доме с голодным чёрным котом и чем-то страшным в подвале. И знал, что зло может скрываться даже в самом безобидном существе. Знакомом. Может даже любимом. А если прислушаться, в темноте всегда кто-то ходит. Всегда. Просто мы нечасто готовы это услышать.

А потом кот вернулся, как ни в чем не бывало. Живой и здоровый. Обычный кот с облезлыми кисточками на ушах.

ГЛАВА 23. НАШЕ ВРЕМЯ. САМОКАТ.

Он нашел этот облезлый ржавый самокат у куста высокой крапивы. Точно его специально оставили здесь. Для него. Как будто чьи-то маленькие проворные ручки вытащили эту рухлядь из жгучей чащи и аккуратно поставили на тропинку. На солнышко. В подарок.

«Берите, Даня Батькович, пользуйтесь, пригодится», – шептал ему тихий, едва уловимый голосок где-то в глубине сознания.

Даниил, скрипя зубами, то ли от усилия, то ли от сомнений, принялся его чистить. Стер пыль, отскоблил пальцем самые крупные наплывы ржавчины. Что-то покрутил, попытался наладить. Колеса, конечно, были убиты в хлам. Но хотя бы крутились. И тут его взгляд упал на раздавленную древнюю масленку, валявшуюся неподалеку. Дождалась своего часа. На дне болталось немного черного, как деготь, машинного масла. Он нацедил эти драгоценные капли на ось, помолившись всем богам, которых только знал.

И поехал. Скрипя, временами заваливаясь на бок и едва не врезаясь в деревья, но вперёд. К цели. Не шоссе, конечно, не плавный ход его машинки, на которой он носился по городским пробкам. Но всё-таки лучше, чем пешком. Хоть какая-то скорость. Иллюзия движения.

«Бегун», как Даня мысленно окрестил самокат, старался изо всех сил. Скрипел, визжал, но вёл себя молодцом. Помогал, чем мог. Вот только Даниил всё сильнее чувствовал, что эта помощь — палка о двух концах.

Вспоминал. Мать и её вечно хмурый бойфренд не могли просто так, по своей воле, пропасть. Не выходить на связь. Не ответить ни на один из десятков сообщений. Они исчезли. Бесследно. Как будто их стёрли ластиком с рисунка реальности. Щемящее чувство пустоты и тишина в ответ были хуже любых слов.

Здесь, в глуши, тоже был ветер. Но не тот холодный, режущий до слез городской сквозняк, пропахший бензином и металлом, к которому он даже привык за годы жизни в каменной клетке. Этот ветер был тёплым, ласковым. Полным дивных сладковатых запахов, от которых слегка кружилась голова и щекотало в носу. Местные леса были… Другими. Живыми, что ли. Настоящими. Они пахли сыростью, прелыми листьями, хвоей и чем-то ещё. Неуловимым. Может, самой жизнью? Они не были затянуты защитной плёнкой от химической пыли и газов. Как те ухоженные, но бездушные парки в промышленных мегаполисах, где воздух отдавал кислотой и тоской.

Изредка, как внезапная вспышка, его поражало нечто совершенно незнакомое, выбивающееся из общего, казалось бы, привычного пейзажа. Вот, ни с того ни с сего неизвестное дерево, которого он раньше никогда не видел. Странное, нереальное. Будто сошедшее со страниц фантастического романа. Кривое, покрытое странными наростами, с листьями невиданной формы, отливающими серебром. Но оно существовало. Он мог потрогать шершавую кору. Или алый, до рези в глазах, куст, точно объятый немым пламенем. Без дыма и жара, но с таким интенсивным цветом, что, казалось, вот-вот, и опалит сетчатку.

Самокат, преодолевая очередную кочку, отчаянно звякнул и качнулся. Даня едва удержал равновесие, упершись ногой в землю. Замер, прислушиваясь. Лес вокруг тоже затаил дыхание. Даже ветер стих. И в этой тишине снова услышал тихий насмешливый шепоток, похожий на стрекот кузнечика:

— Едь смелее, Даня Батькович… Ехай… Почти приехали…

Резко обернулся.

Никого. Только крапива колышется, да мушка какая-то кружится.

Но ощущение, что за ним наблюдают, не покидало. Кто-то маленький, юркий, невидимый водил его по этой тропе, как глупыша.

Подкинул самокат. Шептал на ухо. Вёл куда-то.

«Может, это Агука дурачится?» — мелькнула мысль. Но нет. Тот был проще. Грубее. Этот был тоньше. Злой. И целеустремленный.

С силой оттолкнулся. Поехал, стараясь не обращать внимания на навязчивый шепот. Мысли путались.

Мать. Её пропажа. Этот лес, который одновременно манил и отталкивал. Растущее липкое чувство, что он не искатель, а пешка в чужой игре. А может, и добыча. Его ведут прямиком в ловушку.

Впереди показалась развилка. Одна тропа, более наезженная, уходила вправо, в светлую березовую рощу. Другая, едва заметная, почти заросшая, вилась влево, в темный сырой ольшаник. И на этой второй тропе, на самой земле, лежало небольшое ярко-синее птичье перышко. Словно маркер. Указатель.

— Налево, Даня Батькович… Налево… Там ответы… — прошелестел голосок.

В нём слышалось нетерпение. Явное.

Даниил сжал ручки самоката так, что пальцы побелели. Всё внутри кричало: это плохая идея. Лезть в эту мглу — чистое безумие. Но разве путь с самого начала не был безумием? Разве он мог свернуть? Теперь?

С проклятием он рванул руль налево и въехал в холодную гнетущую тень ольшаника. Ветки, как живые щупальца, хлестали по лицу, цеплялись за одежду, пытаясь остановить. Самокат скрипел ещё громче и жалобнее, плача от страха и предчувствия. Воздух тяжелый. Влажным. Сладковатый медовый запах сменился густым удушающим миазмом гнили и спёртой болотной сырости.

Он чувствовал, как сзади, с развилки, на него смотрел светлый невыбранный путь. И понимал, что обратной дороги для него, возможно, уже нет. Что-то щёлкнуло. Невидимая дверь захлопнулась. Оставалось только ехать вперёд под душераздирающий скрип этого проклятого самоката. Навстречу тому, что так настойчиво, вкрадчиво звало своим шёпотом.

И вот, сквозь скрип и собственное тяжёлое дыхание, он уловил другие звуки. Не природные. Не шелест листьев и не щебет птиц.

Это были звуки, которые может издавать только существо разумное, но доведённое до отчаяния, до животного ужаса. Кто-то попал в беду. Или что-то.

Даниил резко затормозил, чуть не кувыркнувшись через руль. Замер вслушиваясь. Приглушённые всхлипы, отчаянная возня, прерывистое свистящее дыхание. Звуки доносились из зарослей чуть поодаль. Он осторожно, стараясь не шуметь, положил самокат на землю. Пополз на звук, отодвигая колючие ветки.

Возня доносилась из одного конкретного куста, отличавшегося от других лишь неестественными размерами. Он был огромен. Разлапист. Его середина будто бы разрушалась изнутри. Молодая поросль по краям, причудливо изгибаясь, образовала нечто вроде полого шара. И этот шар вздрагивал, пульсировал и стонал. Так, будто там, внутри, что-то большое, сильное и живое билось в предсмертной агонии, не находя выхода.

Пронзительный, почти человеческий вопль, полный боли и ужаса, заставил Даниила замереть на месте. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь глухими ударами в висках.

В этот миг зелёный шар распался. Куст буквально развалился на части с треском ломающихся веток.

Сначала он увидел глаза. Узкие. Полные невыносимой муки. Они находились на перемазанной чем-то тёмным и липким морде, напоминавшей одновременно человеческое лицо и лисью маску.

Это было дитя леса. Одно из тех, о ком шепчутся в деревнях. Лесовка — младшая дочь самого Хозяина. Лешего.

Но её изящное покрытое тонкой корой и мхом тело было прижато к земле тварью, от которой веяло леденящим душу холодом. Нежить. Рейк. Местные, если бы рискнули о нём говорить, назвали бы его «человек-грабли», «бледный ползун» или «костехват». Существо неестественно худое, вытянутое. Гуманоидное, но лишённое всякой плоти. Казалось, его тело было соткано из теней, обтянутых бледной, пергаментной кожей, сквозь которую проступал рельеф длинных костей. А руки заканчивались не пальцами, а длинными, изогнутыми, как скальпели хирургические, когтями. Отливавшими синевой старой стали.

И этими когтями он методично, с отвратительным хрустом царапал, рвал несчастную Лесавку. Хруст ломающейся под корой хрящеватой плоти смешивался с беззвучными рыданиями.

— Эй! — крикнул Даня. Прежде чем успел обдумать последствия. Его собственный голос прозвучал чужим и слабым в этом аду.

Рейк медленно, с механической плавностью повернул к нему голову. Лица, в человеческом понимании, у него не было. Только гладкая удлинённая маска с двумя щелевидными ноздрями и безгубым ртом. Полным мелких игольчатых зубов. Но в этой безликости читалось такое леденящее равнодушие и пустота, что Даниилу захотелось отшатнуться. И бежать без оглядки.

Существо издало тот самый булькающий-квакающий звук, который Даня слышал издалека. Он перешёл в противный шипящий визг, от которого по коже побежали мурашки. Рейк разжал свои когти, выпустив измученное тело Лесовки, и медленно пополз в сторону Даниила. Длинные конечности двигались с неестественной паучьей грацией.

Даниил отступил на шаг, оглядываясь в поисках оружия. Рука наткнулась на валявшуюся на земле толстую сухую ветку. Он схватил её, понимая всю комичность и бесполезность такого «меча» против этой твари.

Рейк был уже в двух шагах. Даня замахнулся дубиной.

— Отстань! — прорычал, пытаясь вложить в голос всю свою быстро испаряющуюся храбрость.

Существо лишь шипело. Игольчатые зубы обнажились в беззвучном оскале. Оно сделало молниеносный выпад. Даня инстинктивно отпрыгнул, ощутив, как ледяное лезвие когтя чиркает по куртке, с лёгкостью распарывая ткань. Ещё мгновение, и он был бы вспорот пополам.

Даниил отчаянно взмахнул веткой. Та со звонким треском ударила по костлявой руке твари, но не сломалась. Отскочила.

Рейк даже не дрогнул. Его пустые глазницы были прикованы к Даниилу. В них не было ни злобы, ни ярости. Только холодный голодный интерес. Интерес хирурга к новому пациенту.

Препарируемому.

Даня отступал, спотыкаясь о корни. Тварь неспешно преследовала его, давая понять всю тщетность сопротивления. Мысли метались в панике.

Что делать? Чем его остановить?

Даниил, движимый слепым порывом, топнул ногой оземь. Как на зарвавшуюся дворнягу.

— Фу, брось! Пшёл! — Его голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине.

Эффект оказался неожиданным. Рейк, этот бледный ползун, действительно отпрыгнул от Лесовки, как от раскаленного железа. Однако, увидев, что перед ним всего-навсего хрупкий, дрожащий от адреналина человек, он зашипел. Звук был полон уже не удивления, а злобного торжества. Припал к земле, костлявое тело распласталось по мху. Он помчался вперед, перебирая длинными конечностями с мертвенной паучьей стремительностью. Жуткое зрелище. Скелет, управляемый злой волей, понесся на свою жертву.

Такое поведение нарушало все известные Даниилу из детских страшилок правила. Рейки боялись солнечного света, трусливо обходили людей стороной и питались мелкими зверьками. Сейчас же, в сумраке ольшаника, этот был настроен более чем решительно. Даня от неожиданности отшатнулся и попятился. Человек-грабли вблизи оказался гораздо крупнее и страшнее, чем в смутных воспоминаниях. Он попробовал развернуться и бежать, но споткнулся о скользкий корень. С глухим стоном рухнул на спину.

В следующее мгновение тварь уже нависла над ним.

Костяные когти впились в землю по бокам от его головы, а зубастая пасть, пахнущая гнилью и сырым мясом, клацнула в сантиметре от лица.

Даня закричал. Не от страха даже, а от омерзения и отвратительной близости этой нежити. Он отчаянно забился, отталкивая его руками и ногами.

И тут нечто зелёное и стремительное метнулось сбоку. Лесовка, вся в ссадинах и подтёках, схватила массивную ветвь. Собрав последние силы, с размаху всадила ее в бок твари. Раздался сухой щелкающий звук. Рейк взвыл. Пронзительно, почти по-кошачьи. И отпрыгнул от Даниила. Одна из его тощих костяных «рук» теперь неестественно болталась, перебитая.

Существо, шипя от ярости и боли, с невероятной лёгкостью взметнулось на ближайшую сосну. Оно бесшумно перебралось на соседнее дерево в четырёх метрах и замерло там, уставившись на них пустыми глазницами. Костлявые челюсти пощёлкивали, издавая жуткий, булькающий смех.

— Эй, когтистое! — крикнул Даня, поднимаясь на ноги и отряхиваясь.

Сердце всё ещё колотилось, но злость начала брать верх над страхом. Он даже пригласительно помахал рукой в сторону твари.

— Спускайся, поговорим! С чего это тебе, Бледному ползуну, среди бела дня нападать на человека? И уж тем более на Лесовку, с которой у тебя точно нет никаких общих интересов? А вот отец её будет тобой очень недоволен! Очень!

Из темноты меж ветвей донёсся квакающий звук. Похож на издевательский хохот. Существо подпрыгивало на стволе, раскачиваясь из стороны в сторону, как обезьяна.

— Он не успеет! — проквакало нечистое. Голос звучал прямо в голове. Холодный и слизкий. — И ты много чего не успеешь. Я пролезу в твой дом. Буду сидеть на кровати и смотреть тебе в лицо. Ждать, когда проснешься. Мыши, крысы и зайцы надоели мне, как та самая горькая редька. Пора отобедать кем-то более… Достойным.

С этими словами Рейк отступил вглубь ветвей и исчез так же внезапно, как и появился. В лесу снова воцарилась тишина. Только теперь она была напряжённой, звенящей от недавно случившегося кошмара.

Даня перевёл дух и повернулся к Лесовке. Та стояла, прислонившись к дереву, и тяжело дышала. Тело, обычно отливающее перламутром и зеленью, было испещрено царапинами, из которых сочилась тёмная густая жидкость. Но даже в таком виде в ней была дикая лесная грация.

Глаза смотрели на него со странной смесью благодарности и старой детской обиды.

— Наследник, — прошептала она. В голосе лёгкая насмешка. — Слышала, ты не хочешь принимать наследство.

Даня фыркнул, подходя ближе.

– Привет, Лесь. Давно не виделись. Прямо как в старые добрые, да? Только тогда мы в доктора играли, а не с костехватами дрались.

Он опустился перед ней на колени, стараясь не смотреть на её раны. Память услужливо подкидывала обрывки прошлого: солнечные поляны, где они, дети, познавали друг друга и мир.

Он, человеческий мальчик. И она, дитя леса. Они изучали, чем мальчик отличается от девочки, а девочка-лесавка — от человеческой девочки. Было невинно, по-детски любопытно и навсегда оставило в душе тёплый смутный след. Такую тайную. Немного стыдную и очень личную. Историю...

— Дай посмотрю? — Он осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к самой глубокой царапине на её плече.

Лесовка не отстранилась. Кожа под пальцами была прохладной и шершавой. Как кора молодого деревца.

— Готов ли ты, Даня? — шептала она. Голос стал вдруг низким... Соблазнительным. — Принять не только землю и покосившиеся избы Челобитова? Но и его жителей? Долги? Тёмные секреты? Наследство — это не только владение, но и служение. И ноша.

Пальцы с тонкими, похожими на веточки ногтями легли на его запястье. Прикосновение было одновременно леденящим и обжигающим.

— Помнишь, как мы тогда играли? Ты был таким смелым, любопытным. Ты хотел знать всё обо мне. И я о тебе. Теперь игра стала серьёзнее, наследник. Теперь ставка — жизнь или смерть. И не только твоя.

Она наклонилась ближе.

Её губы, тонкие и тёмные, почти коснулись его уха.

— Рейк не шутит. Он придёт. И другие придут. Почуяли слабину. Пустоту, что оставил твой отец. Им нужен либо новый Хозяин. Либо новая жертва. Ты готов стать одним из них? Или предпочитаешь стать другим?

Даня смотрел в её глаза и видел в них отражение всего этого безумия. Тёмный лес, шепчущие тени себя самого. Испуганного и потерянного. Он не знал, что ответить. Он приехал искать Опку, а оказался в эпицентре войны за трон, о котором и не подозревал. И теперь эта странная полудикая сущность из детства спрашивала, готов ли он принять всё это. Вместе с деревней, долгами, костехватами и… С ней.

Он всё ещё чувствовал на запястье холод пальцев. И понимал, что это лишь начало. Настоящая охота ещё не начиналась.

Рейк на дереве снова мерзко захихикал, и этот звук напоминал скрип несмазанных тележных колёс. Лесовка, забыв про всю свою лесную грацию, подбежала к дереву, размахнулась подобранной палкой и треснула по стволу изо всех сил. С таким остервенением, будто рубила дрова на зиму. Потом ещё добавила ногой, с явным знанием дела.

— Ага, испугался! — выдохнула она, сверкнув глазами.

Рейк неохотно, как большая костлявая кошка, перепрыгнул на соседнее дерево. Дребезжа всеми своими многочисленными костями, проскрипел оттуда:

— Уже скоро все вы, людишки, и те, кто пресмыкается перед вами, получите по заслугам и уберетесь отсюда! Никаких больше «оставленных душ» для охраны правил и традиций. Никаких договоров! Ни-че-го! Здесь будет совсем другой мир. Новый порядок.

— А у меня, — перебило его нежное дитя леса, ощерившись, — прямо сейчас уже есть вот эта палка. Я тебе все паучьи лапки поотшибаю и суп сварю! Пшел вон отсюда, шелудивый!

Криптид яростно зашипел. Но, пошатнувшись, чуть не сорвался вниз. Струсил, испугавшись перспективы стать основой для лесной похлёбки. Поскакал, перепрыгивая с дерева на дерево, вглубь чащи. Пока не скрылся в листве.

Даниил, наблюдавший за разборкой, с облегчением выдохнул и подошёл к Лесовке.

— А с каких это пор, — поинтересовался он, — дочери многоуважаемого Лешего вот так запросто выходят к незнакомцам? И даже не пытаются их соблазнять, заводить в лес, насылать болезни, а иногда и убивать? Испортилась, что ли, порода?

— А ещё, — тут же подхватила Лесовка, продолжая старую, ещё с детства заведённую шутку, — люди говорят, у меня есть три ядовитых груди. Представляешь, злые языки! Что только не придумают! Показать? — Подмигнула она ему с таким видом, будто предлагала не смертоносные дары природы, а конфетку.

— Не стоит! — почти вскрикнул Даня и на всякий случай отступил на пару шагов, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Да ладно тебе, — устало фыркнула Лесовка, мгновенно теряя интерес к шутке. Её весёлая гримаса сменилась озабоченной. — Все только и говорят, что ты приехал. В наследство, поди, вступать будешь? Такое наследство только тебе и может достаться. Вечный счастливчик. Другому не под силу, да и не нужно никому. Кроме Него. Твоего отца.

Она замолчала. В зелёных глазах заплясали тревожные огоньки.

— А вообще, странно всё это. Не понимаю, что происходит. Вдруг ни с того ни с сего Рейк взбесился, хотя он ведь безобидное существо. По сути своей никому не вредит. Питался себе мышами да лягушками, и все были довольны. И тут такое — озверел, напал на меня. И вообще, много ещё чего всякого непонятного стало происходить. Лес меняется на глазах. Не в лучшую сторону. Между прочим.

Лесовка начала осторожно зализывать длинные кровоточащие царапины на руках, оставленные Рейком. Её шикарные зелёные волосы, больше похожие на мох, торчали боевым ирокезом, точно она собралась на войну. Разодранное платье, сплетённое из трав и живых цветов, потихоньку шевелилось и восстанавливало былую красоту. Точно живое. Она подняла на Даниила свои глаза, полные внезапной грусти. И у него ёкнуло сердце, вспомнились тёплые, пахнущие земляникой детские ладони.

— Да ладно, — проворчала дочь Лешего, словно прогоняя навязчивые мысли. — Иди уже своей дорогой, нечего тут стоять. Куда шёл-то? Что тебе здесь нужно?

— Мне в стан надо, — ответил Даня, с облегчением переключаясь на что-то более понятное. — Опку повидать.

Лесовка перестала улыбаться. Лицо стало серьёзным, почти строгим. И уже с большим сомнением смотрела на Даниила, пыталась разгадать его мысли. Прочитать между строк.

— Долги решил отдать? Правильно, нужно помнить тех, кто тебе помогал, — проговорила она задумчиво. — К тому же мне совершенно непонятно, что этот с граблями нёс насчёт нового порядка. Иди. Ступай своей дорогой. Будь осторожен.

Она сделала паузу. Её взгляд снова стал игривым, соблазнительным. Приблизилась к Дане так близко, что он почувствовал запах хвои, влажного мха и чего-то дико-цветочного.

— Кстати, неплохой такой самокат. Как новенький. Ещё твой, поди, с тех времён? — Она провела пальчиком по рулю. Тот слегка заскрипел от восторга. — Домой поедешь, брось где-нибудь на опушке. Не тащи с собой. Помни, что у тебя тут подруга живёт, совсем без самоката. Так что не забудь о подруге.

И, пропуская его вперёд, крикнула вдогонку:

— А ведь свои три титьки я тебе показывала, помнишь?

— Мы вообще-то в доктора играли! — проворчал, ускоряясь, Даниил. Ощущая, как горит лицо и как предательски учащённо бьётся сердце.

— Вот, вот, хе-хе, именно в доктора! — юная прелестная нечисть ржала, уже не скрываясь, наслаждаясь его смущением. — Обоюдно, в доктора, да-да! И грудь же надо было послушать! Помнишь?!

— Пока! — выпалил Даня и, сильно оттолкнувшись, как заправский гонщик, понёсся вперёд. Не разбирая дороги. Прочь от Лесовки. Воспоминаний, нахлынувшего стыда и странного волнения.

— Помни! — кричала вслед зеленоволосая дева, махая рукой. — Я готова вернуться в мир живых! Просто должен найтись мужик, который согласится полюбить меня и замуж взять! А неофициальные связи, как известно, могут привести к помрачению рассудка! Я про тебя все папе расскажу!

«Видимо, уже привели», — мрачно думал Даня, что есть сил разгоняя старенький самокат и стараясь не обращать внимания на её крики. Красный, как рак, чувствовал себя абсолютным идиотом. Вот чего засмущался, взрослый же мужик? Мало ли кто с кем в детстве в доктора играл! Но Лесовка умела всколыхнуть такие глубины памяти, от которых становилось и жутко, и сладко.

Он уже почти скрылся из вида, когда её голос донёсся до него в последний раз. Уже без намёка на шутку. Серьёзный и предостерегающий.

— Эй, наследник! Не забудь! Песьеглавцы тоже должны перейти в подчинение к новому хозяину! Только вот новому хозяину придётся отдать им за это кое-что! Того, кого он больше всего любит! Так уж принято! Не мы правила устанавливали!

Даня резко затормозил, чуть не вылетев из седла.

Он обернулся. Но Лесовка уже растворялась в лесной зелени, будто её и не было. Только шепоток долетел до него:

— Выбирай с умом, Даня Батькович, наследство. Оно не только права даёт. Оно требует. Выплат.

Он ехал на своём скрипучем самокате. По телу бежали мурашки. Всё это было похоже на дурной сон. Возвращение в деревню детства, поиски Опки, встречи с нечистью. Всё это казалось диким, но имело свою, пусть и сумасшедшую логику. Но вот цена наследства, о котором ему так навязчиво твердили, оказалась куда страшнее, чем он мог предположить. Отдать того, кого любишь? У него и так уже всех забрали. Кого же ему предстояло отдать теперь? Или кого он, сам того не ведая, мог полюбить снова. Здесь, в этом проклятом, но таком родном лесу? Или в деревне Челобитово, рассыпающейся каждую ночь.

Самокат по дороге тряско, но ехал. Дане казалось, что плечи вот-вот отвалятся, но упрямо продолжал путь. Ему необходимо было добраться до стана. Выяснить, что происходит с Опкой и почему всё так изменилось.

Он проехал мимо заброшенного лесничества. В детстве здесь кипела жизнь. Пахло дымом, слышались голоса, а из трубы валил густой жирный дымок. Теперь же из всего былого великолепия осталась лишь покосившаяся избушка с выбитыми, выколотыми глазами-окнами. Ветер гулял по пустому срубу, завывая в щелях и наигрывая на прогнивших ставнях похоронные марши.

Вдруг самокат отчаянно пискнул, подпрыгнул на очередной кочке, едва не вышвырнув седока в крапиву. Даня, ругнувшись, выровнял руль. И замер.

Впереди, посреди дороги, виднелся силуэт. Неподвижный, как столб. Вкопанный в землю. Присмотревшись, Даня с изумлением узнал Генку. Местного чудноватого, того самого, что вечно бегал за птицами с радостным улюлюканьем и мог часами собирать ягоды, бормоча себе под нос невесть что.

— Генка, это ты? — крикнул Даня, медленно приближаясь. — Чего встал, как вкопанный?

Генка не ответил. Не повернул головы. Он лишь смотрел на Даню пустыми безумными глазами. Его мордочка была перекошена гримасой чистого животного страха, а лапки мелко-мелко дрожали. Точно он стоял на лютом морозе в одних трусах.

— Генка, что случилось? — Даня остановился в паре шагов. — Ты в порядке?

Вдруг тишину разорвал хриплый крик. Генка, как пружина, сорвался с места и бросился на Даниила, целясь длинными когтями прямо в горло. В движениях не было прежней неуклюжести. Лишь звериная смертоносная точность.

— Да что ты, очумел?! — рявкнул Даня, инстинктивно отпрыгнув в сторону и оттолкнув тварь от себя.

Но Генка не унимался. Снова кинулся в атаку, рыча и захлёбываясь собственной слюной.

Он был одержим. Им явно овладела какая-то чужая злая сила, вытравив всё, что в нём ещё теплилось.

Даниил, недолго думая, резво вскочил на свой верный самокат, который жалобно пискнул под внезапной тяжестью. И рванул с места. Он мчался, что есть сил, не оглядываясь, ожидая погони.

Но погони не было. Обернувшись, увидел, что Генка так и остался стоять посреди тропинки. Недвижимый, как и прежде. Только теперь глаза горели адским безумным огнём. А изо рта стекала на грудь пенистая слюна.

— Вы чего все сегодня?! — крикнул ему впустую Даня. — Белены объелись, что ли?! Всех тут поразбирало!

Он хотел уже ехать дальше, как вдруг взгляд упал на обочину. Там, в густой траве, лежала знакомая широченная соломенная шляпа. Шляпа была вся в бурых запёкшихся пятнах. Хозяина её поблизости не наблюдалось.

«Денёк, знаете ли, задался», — мрачно констатировал про себя Даниил. Чувствуя, как подкатывает тошнота, а в висках начинается знакомое тягучее головокружение.

Он понял: покоя не будет. Старые кошмары вернулись и настигли здесь, на пороге его же прошлого. Но отступать было некуда. Нужно было идти, вернее, ехать дальше. Добраться до стана. Докопаться до сути.

И тут, в подтверждение самых худших ожиданий, рядом, за стеной деревьев, завыла большая собака. Или это было не совсем собака? Или вообще не собака?

Вой был слишком тоскливым. И даже разумным. И тут же, с нескольких сторон, подхватили другие такие же голоса. Создавая жутковатый леденящий душу хор.

«Прямо праздник какой-то! — с горькой иронией подумал Даниил, нажимая на скорость. — Карнавал безумия в мою честь».

И понёсся вперёд под аккомпанемент этого адского концерта. Буквально ощущая, как стены реальности истончаются, пропуская наружу всё самое тёмное, что таилось в этих лесах.

И в его памяти.