ЧАСТЬ 5.

ГЛАВА 14. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ДЕРЕВНЯ.

Помолчали. В избе воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов-ходиков в виде кошачьей морды. Даня кивнул на подпол, откуда недавно появилась Мотя.

— А Опка почему не выходит? Не хочет меня видеть? Совсем? Повидались бы, и пойду я обратно. Может, что-то и придумаю. Когда-нибудь, может быть… — пробормотал он, пытаясь скрыть трепет в голосе.

— А нет её там, Даня, — печально произнесла Мотя. Силуэт потемнел, стал ещё более призрачным. В избе опять запахло сыростью и тленом. Напоминание о том, что она уже не жива.

— А где она? Я думал, вы будете вместе... — спросил Даниил. Сердце сжалось. Как ледяные пальцы сдавили.

— Мы тоже так думали, Дань, — почти шептала Мотя. Голос дребезжал ветхим листом на осеннем ветру. — Но ведь ты не приехал вовремя. Что-то там колобаракал. Важное, наверное. Дорогое сердцу... А она… Она долго тебя ждала. Очень долго.

Тень Моти расплылась по стене, сливаясь с трещинами в бревнах.

— Три дня умирала. Всех гнала от себя вон, не хотела никого видеть. Деревенские не выдержали, испугались её мучений. Разобрали крышу, чтобы душа быстрее покинула тело. Не помогло.

Даниил опустил голову. Где-то внутри скреблось нечто холодное. Острое. Царапающее.

— Потом, ночью, пришли Они. И выбора уже не было. Либо она совершает Переход и становится такой, как мы все. Призраком-хранителем. Но теряет почти всю свою силу. Либо… Переходит в Стан.

— В какой Стан? — не понял Даня.

Мотя медленно покачала головой.

— Это место, где души, не сумевшие приспособиться к миру живых, теряют свою сущность. Превращаются в бессмысленные тени. Если и после этого Переход не будет сделан, и силы она свои добровольно не передаст… Тогда суть её одичает. Сильнейший из перешедших заберёт себе все её умения. А их, этих богатств, у неё более чем достаточно. Было.

Тишина сгустилась. Почти осязаемая. Даже часы-ходики замерли, будто кошачья морда намертво вцепилась зубами в хвост времени.

— Так и живём. Я здесь, по ночам при обязанностях по Переходу, тоскую по ней. Мучаюсь. Она там, в Стане, никому не нужная, брошенная, в вечном бреду страдает.

— Я не знал… — отозвался Даня.

Это была ложь. Где-то в глубине, в самой чёрной щели души... Знал. Знал, что виноват. Мог приехать раньше. Как обещал. Не бросать её одну. Мог…Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Из-под пола потянуло холодом. Мотя медленно таяла в воздухе. Оставляла после себя лишь горький запах полыни и старых слёз. А часы с кошачьей мордой снова затикали. Отсчитывали секунды, которых у него больше не было.

— Конечно, ты не знал, — вздохнула Мотя. — Ты же не жил среди нас и не знал, какие здесь порядки и правила. Ты же не наш. И фамилия твоя не Челобитов. Так?

Усмехнулась. Потянулась сухонькой ладошкой к его волосам. Все ещё любила его. Жалела. Помнила.

— За водой сходи в дальний колодец. Наш-то давно осыпался, заброшен. А колонка ещё раньше сломалась. Так никто и не починил. Чаю попьем.

Данил взял в сенях белое эмалированное ведро. То самое, с которым он когда-то в детстве ходил за водой. Эмаль давно облупилась, оставив ржавые подтёки, но рукоятка всё так же плотно лежала в ладони. Точно годы не прошли.

Двинулся.

После его последнего Перехода всё не изменилось. Деревня стояла ненастоящая, словно нарисованная умелым, но равнодушным художником. Домики — яркие, будто вчера покрашенные, с аккуратными голубыми и зелеными ставнями. Крыши — рыжие, как медь на солнце. Дворы — подметенные с аккуратными поленницами у крылечек. Даже подсолнухи в огородах ровные, золотые, с тяжелыми головами. Слишком уж правильные. Точно их расставили по линейке.

Тропинки между домами посыпаны свежим желтым песком. Лавочки у калиток новые, не потертые, без привычных зазубрин от ножей. Ветви яблонь гнулись под тяжестью румяных плодов, но ни одна падалица не лежала в траве. Чистота мёртвая. Ненастоящая.

Воздух стоял неподвижный. Густой от запаха спелых яблок и нагретой солнцем смолы. Но не было в нем привычной деревенской суеты. Ни кудахтанья кур, ни ворчания свиней за заборами, ни даже жужжания ос над перезрелой сливой. Тишина плотной завесой. Нарушаемая лишь редким шорохом. Точно кто-то за спиной осторожно переступал с ноги на ногу.

Земля под ногами рыхлая. Словно перекопанная. Трава росла неестественно быстро. К полудню уже заметно поднималась выше, чем утром. Бурьян лез из всех щелей. Из-под крылечек, сквозь щели заборов, даже сквозь трещины в фундаментах домов. Мясистые стебли обвивали столбы, цеплялись за одежду. Готовились попробовать тебя на вкус.

В огородах среди ровных грядок с капустой и морковью вдруг попадались провалы — чёрные дыры, затянутые паутиной корней. Оттуда тянуло сыростью и чем-то еще. Тягучим, как запах старого вина. Если приглядеться, в темноте угадывались очертания. То ли коряги, то ли чего-то другого, застывшего в ожидании.

Окна домов отражали солнце слепыми пятнами. Ни занавесок, ни цветов на подоконниках. Лишь темные квадраты, вырезанные из реальности. Иногда в глубине мелькало движение, но это могла быть просто тень от пробежавшего облака. Или нет.

Старушки на лавочках сидели неподвижно в нарядных платках и выглаженных фартуках. Их лица гладкие, без морщин; глаза — слишком блестящие. Они не вязали, не перебирали фасоль. Просто сидели, уставившись в одну точку. Если пробовали заговорить с ними, улыбались. Но не отвечали. Их руки лежали на коленях. Чистые, с ровными ногтями, без привычных старческих пятен.

Дым из труб не шел. Запаха пищи не было. Только тишина да неестественно яркие краски, которые начинали светиться изнутри, когда падала тень. Как декорации в театре.

Пробираться приходилось через целые джунгли. Лопухи раскинули жирные неестественно огромные листья. Хоть зонтики делай. Татарская крапива жалила через одежду, оставляла на коже зудящие полосы пузырей. Чертополох цеплялся шипами. Хотел удержать. Не пустить дальше. А под ногами всё время что-то шуршало, бегало, топало маленькими лапками. Кто-то с аппетитом жевал, чавкал. Будто это был их законный обед. А Данил — незваный гость, вторгшийся на чужой пир.

Один раз из куста полыни высунулась замурзанная чёрная морда. Узкая, с жёлтыми глазами, оскаленная в зловещей гримасе. Собачья? Может быть. Но мелькнуло и скрылось в зарослях так быстро, что Даниил не успел разглядеть. Показалось, в траве скользнули две пары ушей. И шеи, вроде, тоже было две. Или просто тень сыграла?

Он шёл дальше, а паутина липла к лицу, тонкие нити цеплялись за руки. Невидимые пальцы пытались остановить. Пыль оседала на одежде, смешиваясь с потом. Крупные жуки, блестящие, лакированные, ползали по рукавам. Изучали диковинный экспонат.

Напрасно старушка так старалась. Оттирала, чистила, возвращала вещам хоть какое-то подобие приличного вида. Теперь он выглядел как самый настоящий бродяга. Потрёпанный. Покрытый жирной грязью. С листьями в волосах и тенью сожаления на лице. Беспризорник.

А ведро в руке тихо позванивало. Смеялось.

Дальний колодец был вырыт у самого леса, напротив старых полуразрушенных конюшен. Когда-то здесь ржали кони, звенели подковы, а в воздухе стоял терпкий запах навоза и сена. Теперь осталась лишь груда камней и почерневшие брёвна, медленно гниющие под слоем мха. Лишь с одной стороны уцелел фрагмент стены, а на нём — обрубок прогнившей крыши. Торчащий в небо, как сломанное крыло.

Колоритненько, ничего не скажешь. Ворот колодца был давно вырван и валялся в стороне. Похожий на сломанную руку, заломленную в неестественном положении. Зато на срубе, на самом краю, стояло ведро. Совершенно новое. Точно его только что принесли и поставили здесь. К нему привязана цепь. Толстыми узлами. Намертво.

Колодец глубокий. Очень. Заглянуть вниз — дух захватывает от этой черноты с ледяным дыханием, поднимающейся из недр. Каменные стены уходили вниз, покрытые инеем. Видимо, кто-то выдолбил шахту прямо в вечной мерзлоте. Если она там есть. Где-то в глубине поблёскивал лёд, отражая скупые лучи света. Куски льдин щерились, как зубы в пасти у невидимого чудовища.

Он звал. Тихим шорохом воды. Шёпотом ветра в темноте. Едва уловимым движением в глубине.

Даниил опустил ведро в колодец. Цепь звякнула, вода внизу всплеснулась. Эхо разнеслось по каменной трубе. Как будто кто-то засмеялся. Он наклонился, зачерпнул и с трудом вытащил обратно ведро полное, тяжёлое. Ледяная вода переливалась через край, обжигая пальцы.

Ну, хоть воды набрал. Теперь назад.

Но не тут-то было.

— Да-ня…

Звякнуло в глубине.

Голос липкий, точно его выдохнула сама тьма.

— Приехал, касатик! Соскучился! Истосковался, сердечный!

Сердце Даниила замерло и замерзло от подступающего ужаса. Медленно наклонился, глянул вниз.

На скользкой каменной стене что-то двигалось. Сначала это были лишь две точки — блестящие, яркие. Потом проступили очертания. Длинные цепкие лапки, впивающиеся в лёд. Как в мягкую плоть.

Оно карабкалось вверх. Быстро. Слишком быстро. С каждым мгновением всё яснее — это не животное. Не человек. Хищник.

Острые когти цокали по стенкам колодца, цепляясь за дерево.

Из темноты вынырнуло нечто. Покрытое слизью. С множеством ртов, чмокающих, жадно облизывающихся. Глаза мерцали. Как гнилушки в лесу.

— А я ждал… — прошипело существо. Дыхание пахло тухлой рыбой и тиной.

Даниил отпрянул, но поздно. Когти впились в края колодца.

Тварь медленно, с наслаждением, стала вылезать наружу.

ГЛАВА 15. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Знаешь, Даня, почему у нас в деревне два колодца? — задумчиво произнесла Мотя, помешивая ложкой в кружке с чаем.

Ложка позвякивала о края, будто отбивала такт какой-то древней забытой песни.

Даня молчал и во все глаза смотрел на любимую бабушку.

— Из одного, того, что в центре, деревенские воду берут для питья, для готовки, для всяких бытовых нужд, — продолжала она, не отрывая взгляда от кружки. — А со второго… — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — … Со второго берут воду те, кого днём не увидишь.

В избе вдруг тихо. Даже часы-ходики замерли. Будто прислушивались.

— Это их вода, понимаешь? — Мотя наконец подняла глаза. — Как стемнеет, собираются они там на водопой. Пьют, купаются, развлекаются.

Она поставила кружку на стол. И чайная поверхность в ней вдруг перестала шевелиться, стала неестественно гладкой. Как зеркало.

— Говорят, что в том колодце, на самом его дне, есть вход. Переход в другой мир. В потустороннее. — Она провела пальцем по краю кружки. От этого движения по воде пошли круги. — Ну, этого до конца никто толком не знает. Никто наверняка не видел.

Ветер за окном внезапно завыл. Будто в ответ на слова. Мотя вздохнула и посмотрела на Даню своими кроткими глазами.

— Но нам, простым смертным, строжайше запрещали подолгу смотреть в воду того колодца. Это так было нельзя, это категорически запрещалось, так нельзя! — Её голос дрогнул. Будто она снова та маленькая девочка. — Могли домой ночевать не пустить, заставить всю ночь на лавке у ворот просидеть, чтобы дурь из головы выветрилась.

Она покачала головой, вспоминая детские шалости и суровые наказания.

— Те, кто уходил на войну, должны были оружие окропить водой из дальнего колодца. Тогда обязательно вернёшься живым и невредимым. Пуля мимо пролетит, бомба не взорвётся рядом, смерть обойдёт стороной.

Тень от её фигуры на стене вдруг стала неестественно длинной, извивающейся.

— А в самых заговорённых колодцах... В тех, что обладают особой силой, на самом дне хранится клад, — она понизила голос до шёпота, словно раскрывая Дане страшную тайну. — Кто его добудет, если избежит страшных охранников, станет сам непобедим и будет править миром.

Дане стало страшно. Он спрятался под одеяло.

— Запомни, Даняка, вдруг когда-нибудь пригодится, — закончила она.

А потом взяла и подмигнула ему. И зрачок её вдруг стал плоским. Как у козы. Жёлтым.

В избе было тепло, витал хлебный дух и чуть-чуть пахло пригорелым вареньем. Но откуда-то по ногам потянуло сыростью и чем-то ещё. Древним. Забытым. Что не должно было возвращаться.

А часы-ходики снова тикали, гирьки качались. За окном выл ветер.

ГЛАВА 16. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ДЕРЕВНЯ.

«Шуликун по имени Лазень не просто дух колодца — он там хозяин», — вспомнил Даниил, отступая.

Существо, легко взобравшееся по отвесной стене, напоминало нечто среднее между гигантской крысой и худым облезлым человеком. Тело покрыто скользкой серой шкурой, местами облезшей до розовой плоти. Ведь он долго терся о каменные стенки. Длинные ссохшиеся пальцы заканчивались крючковатыми когтями, идеально цепляющимися за малейшие неровности.

Но самое страшное — его лицо. Оно почти человеческое, если не считать слишком широкой улыбки, растянутой от уха до уха. Зубы острые, будто подточенные, желтоватые, влажно поблёскивали. А глаза… Круглые. Чёрные. Совершенно пустые. Как у рыбы.

Когда Лазень двигал ртом, казалось, что за его губами копошится что-то ещё. Может, лишний ряд зубов, а то и вовсе второй рот. И третий.

Он говорил тихо. Но этот шёпот раздавался прямо в голове. Как червяк в ухе.

— Да-а-ня… — прошлепал Лазень, вылезая из колодца. — Ты же сам пришёл… Сам заглянул…

Слюна капала с его зубов, оставляя на камнях пятна.

— О-хо-хо-нюшки-хо-хо! — раздался жалобный вздох.

Даня обернулся.

Под кустом пижмы стоял коренастый паренёк в истлевшей пилотке и армейском ремне. Его рыжая шерсть лоснилась на солнце, а рожки гордо торчали из дырок в пилотке.

— Ну и рожа у тебя, Лазень! — фыркнул рыжий, ковыряя пальцем ноги пыль. — Как будто тебя в колодце не водой, а помоями обливали!

Лазень зашипел, но не отступил.

— Убирайся, рыжий черт! Он мой!

— Ага, щас! — Паренёк плюнул в колодец. Вода внутри взбурлила, будто вскипела. — Знаешь, что бабка Мотя мне сказала? Если ты хоть одного путника в этом году сожрёшь, она тебя в ведро с рассолом закатает и под крыльцо на зиму поставит!

Лазень заскулил. Но рыжий уже разошёлся:

— Так что вали отсюда! А то я тебе не только в колодец наплюю, но и крестом нассать приду!

Существо зашипело, шлёпнулось обратно в колодец и недобро рявкнуло.

— Скоро кончится Ваше время, Опкины прихвостни, сгниете заживо. А до тебя я доберусь, бабкин внученочек. Ждите, ждите!!!

Пузыри пошли по воде.

Рыжий тяжко вздохнул и повернулся к Дане:

— Ну, что, герой? Будешь теперь в этот колодец заглядывать?

А в глубине что-то снова зашевелилось…

Парень скромно поднял на Даниила медовые глазки с длинными рыжими ресницами. Виновато улыбнулся.

— Ну его, пойдём отсюда, — предложил он. — Ты надолго приехал? Меня Генкой зовут.

У нового знакомого за пояс была заткнута пара дохлых птиц — кажется, это дрозды. Затянутые плёнкой глазки и безжизненные тусклые лапки не развеселили. Парень перехватил взгляд.

— Батяньку надо кормить, он другого не ест, — пояснил он виновато.

— Генка... — Даня тащил ведро, солнце немилосердно жгло ему голову, но он крепился из последних сил. — А ты почему среди дня гуляешь? Вам же нельзя вроде?

— Нам-то как раз и можно, — пожал плечами Генка и смущённо начал крутить кисточкой на хвосте. — Ты чего весь красный? Голова болит? Я сейчас!

И головная боль у Даниила прошла. Как и не было её. Генка заулыбался, приплясывая от радости.

— Спасибо тебе, — поблагодарил Даниил. — А чем ты здесь занимаешься, Геннадий? Полей тут нет, пахарей — тоже. Урожая не предвидится, нарядного последнего снопа тем более. Чего тебе тут делать? Ты здесь даже жену себе подходящую не найдёшь. Не твой уровень. А одному скучно!

— Да-а-а, соломатничек в ленточках, в бусинках хотелось бы получить, ох, хотелось бы, — мечтательно протянул Генка, вздыхая и закатывая медовые глазки. — Да, что ж поделаешь, мечты-мечты… Но ничего! Я и не один совсем. Ты вот приехал, Даня, может, подсеешь чего полезного, а я уж тебе, чем смогу, помогу! Подскажу, где что растёт, где что прячется. И здесь еще Жыцень (садовник) бедует. Совсем один, бедняга.

— Жыцень? Кто это такой? — искренне удивился Даня. Он никогда не слышал такого имени.

— А как же? — Генка развел руками. — Да не местный он, от страшных бед к нам сюда переселился. Он садовник замечательный. Вот таскаю за собой, учу уму разуму. А без садовника куда? У бабок твоих черемуха, за ней приглядывать надо. У тётеньки за тополями яблонек парочку, старенькие уже, но яблочки дают. Кисленькие правда, но всё ж фрукты. У речки малина со смородиной по кустику, тоже надо поливать, полоть, от вредителей защищать. Надо за всем присматривать, ухаживать, удобрять. А я и вообще занят, у меня своё дело важное. Вот там, где мы с тобой повстречались, у колодца, видимо упала в лучшие времена горсточка овса. Ветром занесло, что ли, и проросла. И теперь каждый год колосится, прямо чудо какое-то! Только успевай следить, чтоб птицы не склевали зёрнышки. Не первый год смотрю, обихаживаю, жду урожая, чтобы хоть лепёшку какую испечь.

— Слушай, Дань! — Голос Генки вдруг стал заискивающим, даже каким-то подобострастным. Точно он собирался просить о чём-то очень важном. — Я к тебе с просьбой. Ты не подумай чего плохого, просто жизнь такая… У бабки твоей, Мотюшки, по Переходу-то днём всё хозяйство должно вестись как ни в чём не бывало, чтобы никто ничего не заподозрил. И чтобы всё выглядело как обычно. Дай нам с Жыценем немного яиц, а? Так крестьянского хочется, настоящего. Такого, к какому мы привыкли! Птички — это, конечно, просто замечательно, спасибо им большое. Но надоели уже, сил нет смотреть на этих воробьёв жареных! Сама она у тебя женщина очень строгая — боимся даже подойти, да и стыдно мне попрошайничать, честное слово. Слышали мы тут про ваши несчастья, про беду, что приключилась. Чем можем, поможем! Ты только обратись.

Вот и домик знакомый, родной до боли в сердце. В тени черёмухи действительно маячит чья-то щуплая унылая фигурка в плетеной шляпе. Огромной, как гриб-переросток. Даня занёс ведро с водой в сени, увидел на лавке чашку с яйцами. Большую такую чашку, полную яиц. Словно Мотя специально приготовила их для кого-то.

Взял и вынес этим огородникам.

Генка запыхтел от удовольствия, захлюпал, как поросёнок, увидевший полное корыто с едой. Нацапал полные руки, сколько мог удержать. Кланялся да кланялся Даниилу. Благодарил за щедрость.

Смотрит Даниил, а руки-то у чудика заняты, полные яиц. Того и гляди всё рассыплет. А сопли, извините за выражение, прямо залили Генке всю его рыжую грудь. Фу, мерзость какая! Делать нечего, как говорится. Друзья познаются в беде. Сорвал Даниил листок лопуха шершавый и вытер рыжее рыльце новому знакомому. Другу, можно сказать. Глядь, а нет рядом дружков-огородников. Как ветром сдуло. Испарились, растворились в воздухе, как их и не было никогда. А в руках у Даниила остался кошелёк. Тяжёлый, набитый чем-то.

Развязал он его. Заглянул внутрь. А там… Серебро. Настоящее. Как в банке! Дела-а-а-а-а...