ЧАСТЬ 6.

ГЛАВА 17. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Ты, Даняка, ешь, кушай, не стесняйся, — приговаривала Мотя, ласково глядя на внука выцветшими глазами. Морщинистые руки с коричневыми пятнами бережно поправляли скатерть. — А то вон и варенье на рубаху потекло, Опка ругаться будет. Она у нас чистоту любит.

Старуха кивнула в сторону кухни, где слышался звон посуды.

— Хлеб не режь. Накрошишь только. Ломай руками — так вкуснее.

Она отломила кусок душистого каравая и протянула мальчику.

— И Опкину чашку, с девками в венках, не трогай. Она у нас очень строгая — все по правилам. Всё должно быть на своих местах. Такая жизнь, да. У нас тут свои законы.

Мотя глубоко вздохнула, и взгляд утонул где-то в углу избы. Лицо покрылось сеткой теней. Вспоминала что-то далёкое и грустное.

— Она ведь наполовину цыганка, наполовину Челобитовка, — прошептала старуха, понизив голос. — Гремучая смесь, скажу я тебе!

Пальцы нервно перебирали край фартука.

— Батюшка у нас был — орёл! Никого не послушал, по-своему поступил, привёл в селение чужую девку. Откуда взял только?

Комната наполнилась гулкими звуками из кухни. Мотя наклонилась к внуку ближе. Дыхание пахло мятой и старостью.

— Смуглолицую, чернокосую. Дерзкую, что дикая кошка, — продолжала она, и в глазах вспыхнули искорки. — Говорили: «Ни стыда, ни совести!» — Старуха резко провела рукой по горлу. — На шее монисты в три ряда сияют, так и слепят глаза. В ушах жаркие серьги из монет, герданлы-купе у них называют, цыганское украшение.

Мотя усмехнулась криво, вспоминая рассказы стариков.

В избе было тихо. Лишь трещали дрова в печи.

— Она только глазом повела, бросила один только взгляд, — шептала Мотя, голос стал хриплым, — а куры у соседей, все как есть, сначала не своими голосами запели, как бешеные. Потом раз — и пали все, замертво. Как громом поражённые. Люди стали батюшке выговаривать, ругать его: зачем надо было, да зачем надо было приводить в селение такую колдунью? Зачем накликал беду на нас?

Но батюшка, по словам Моти, свою «чернуху» любил безумно. Больше жизни любил.

— Всегда вместе были. Рядом, словно приклеенные друг к другу, — вздохнула старуха. И в тоне странная смесь печали и похвалы.

Она рассказала, как каждую весну в светлую ночь уводила отца чернуха в дальние поля.

— Там костёр горел, выше деревьев, — шептала Мотя. Глаза расширились. — И она ему пела. Многие следили тайно, но никто не понимал слов. Только знали, что лучше нет голоса, чем у неё тогда. Во время этого пения, открывались миру недра земные, сокровища. Набирала она полные руки даров этих и подходила к нему. «Выбирай!» — говорила.

Здесь голос дрогнул.

— Он забирал у неё из рук эти ценности и всегда бросал в траву. «Выбрал я уже!» — говорил. И была у них любовь, которой все деревенские завидовали. Многие говорили, что можно немножко было и забрать. Так, для запаса, — усмехалась Мотя, но смех звучал горько. — Потом чернуха родила ему Опку. Это по-цыгански, а окрестили её Ефросиньей. Только в первую ночь, как заснули все крепким сном, ребеночек-то и пропал... — Она перешла на шепот. — Исчез, растворился в воздухе. Точно его и не было. Совсем тогда чернявая плохая стала, с ума сошла от горя. Выбежала на улицу в исподнем, босая. Кричала, как резаная, волосами махала, плевала во все стороны. Проклинала всех и вся. Потом утихла, выдохлась, дала себя увести обратно в дом. А в доме-то на всех морок напал. Попадали домочадцы кто где был и проспали беспробудным сном до следующего утра, как мёртвые.

Старуха замолчала, прислушиваясь к звукам из кухни. Затем продолжила ещё тише:

— А как рассвело, после петухов, раздался страшный грохот. Всем селением к ним в дом прибежали, перепуганные. Думали, что случилось что-то страшное. Но в доме оказались тишина и покой. Печь затоплена, хлеб напечен, коровы подоены, только все спят, как отравленные. А в колыбели лежал младенец — наша Опка. Ножками перебирает, на щеках ямочки, улыбается милаха, а в ручках у неё мониста с шеи матери и эти самые герданлы-купе блестят на солнце.

Но самое страшное было то, что на кромке колыбели сидела лесная кукушка. Только особенная. Половина перьев у нее были, как и должно, серые, а вот вторая половина ярко-синего цвета. Смотрела на всех своими бусинками глаз. Грудка у птицы разодрана в клочья, темная птичья кровь по лапке текла, капала на пол.

Один из пришедших, самый смелый, спросил: «Кукушка, кукушка! Сколько нам всем лет жить осталось?» «Ку!» — прокуковала кукушка и замерла. А народ из горницы ломиться стал, — всплеснула руками Мотя. — Все ринулись к выходу, чуть сами себя не стоптали в давке. Перепугались до смерти предсказания птицы. Кукушка улетела в окно, и больше её никто никогда не видел. Ни живой, ни мёртвой.

А батюшка наш, как проснулся, взял Опку на руки. Полюбил её, больше прежнего, словно она ему дороже всех сокровищ мира, — закончила Мотя. В глазах блеснули слёзы.

Она добавила, что за пару дней до пропажи ребёнка батянька хотел быстрее с пашней разобраться, урожай собрать.

— И работал, не разбирая времени, не жалея себя. Весь день, без продыху, с утра до поздней ночи, и в полдень, и в полночь. И вот, перед родами, какой-то пастух видел Белую Бабу у сарая. Ходила, травы не приминая, как призрак, — шептала. — То заплачет, то засмеется, будто сумасшедшая. Рукой всё воду из кадки черпала, обливала лицо, как будто жгло его. Страдала, милая. Ну да, теперь поди узнай, что было на самом деле, — вздохнула старуха, — правду никто не расскажет. Все бы ничего, но с тех пор появилась только одна девушка, которая умела кровь останавливать. А огонь отправить вспять, если он уже разгулялся, — это Опка наша. Бесстрашная.

«Опка» — гордость и страх в слове.

ГЛАВА 18. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНЯ И БЕЛАЯ БАБА.

Мотя ворчала и скрипела в своем подполе, как старый половик, который давно пора выкинуть. Она отвыкла так долго общаться с посторонними, да еще и с не перешедшими. С живыми людьми, которые напоминали ей о прежней жизни. Даниил, устав от её брюзжания, вышел на крыльцо, чтобы хоть немного развеяться и прийти в себя.

Над домишком светило яркое солнце, гоняли мухи и фланировали стрекозы, создавая идиллическую картину деревенской жизни. А всего в паре метров, по чьей-то злой воле, бушевал сильнейший ливень. Настоящий шторм. Сюда, на крыльцо, ни капли не проникало, точно над домом был натянут невидимый купол. Даня видел, как под напором воды зелёные старожилы гнулись. Будто старались оттолкнуться своими могучими кронами от притягивающей их почвы. Лес выл и стонал, сотрясаясь от дождя и ветра. Как живое существо, испытывающее невыносимую боль.

Всесилие стихии угнетало Даниила, вызывало чувство беспомощности и страха. Ему уже хотелось вернуться в тёплую избу, к ворчливой Мотюшке, лишь бы не видеть эту бушующую стихию. Но внезапно он заметил у края бывшего поля, заросшего сорняками, смутно знакомую фигуру. Кто-то стоял под дождём, не обращая внимания на непогоду.

Он пошёл, ступая по мокрой скользкой земле. С наслаждением вдыхая влажный воздух, напоённый озоном. Пахло мокрой травой, прибитой пылью и – почему-то – коровьим навозом. Хотя каких коров можно было увидеть в этой заброшенной, забытой богом деревне после стольких лет запустения? Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Теперь каждая ветка и лист сияли от воды под яркими солнечными лучами. От корней деревьев шли испарения с запахами более яркими и насыщенными, чем все остальные. Лес дышал, наполняя воздух своими ароматами.

Солнце светило особенно ярко, обжигая кожу. Возникло ощущение нереальности происходящего. Чувство некой оторванности от действительности, отчего становилось тревожно и не по себе. Это явление называется «полуденный ужас» – оно по своей сути близко к солнечному удару. В полдень солнце находится в зените, отчего его свет становится очень опасным. Временами убийственным.

Даня вздрогнул. Ему показалось, что окружающий мир начал меняться, расплываться, искажаться. Он словно видел всё через зелёное бутылочное стекло. Очертания мощного дерева, которое ещё недавно возвышалось перед ним, постепенно расплывались. Теряли чёткость и форму. И вот уже не тополь перед ним, а облако пульсирующего ослепительного света, переливающегося всеми цветами радуги, как гигантская светящаяся сфера.

Воздух сгустился. Стал тяжёлым, как ртуть. Даниил почувствовал, как что-то незримое скользнуло по его спине. Холодное, липкое, будто паутина, которой не было. Солнце погасло на секунду, моргнуло. В этот миг фигура у поля стала чётче. Слишком определенной. Знакомой.

— Кто это? — прошептал он. Но голос потерялся во внезапно нахлынувшей тишине.

Трава вокруг начала чернеть и скручиваться, точно жгли невидимые огненные потоки. А светящаяся сфера пульсировала всё быстрее, приближаясь. И в её переливах Даня увидел что-то древнее леса. Старше самой смерти.

Он хотел бежать. Земля под ногами стала мягкой, что зыбучий песок.

«Не смотри», — прошелестел ветер, которого не было.

Но уже было поздно.

И в этом пульсирующем облаке, словно художник рисовал углем на белом пористом камне, стали проступать новые контуры, постепенно обретая форму. Сияние уже не слепило Даниила, не обжигало глаза. Оно напоминало человеческую фигуру, окутанную в белое, точно в саван, ниспадающий до земли.

Из-под этого покрова показались тонкие руки, словно выточенные из белого мрамора. Пальцы их тянулись к Даниилу, призывая к себе. Затем отдергивались испугавшись.

У Даниила мурашки побежали по спине. Он услышал знакомый, но от этого не менее пугающий голос. Белые с каким-то металлическим блеском волосы паутиной клубились по плечам, обрамляя бледное лунное лицо. Блеклые плотно сжатые губы не улыбались. Немного выпуклые цвета моли глаза, в которых ничего не отражалось. Женщина спокойно смотрела на Даниила. Она зависала над землей, лишенная веса. И дуновение ветра могло развеять её. Белая баба. Вестник смерти. Или новой жизни. Иногда.

У Даниила перехватило дыхание. Белый саван облегал формы, какие не снились ни одной живой женщине. То ли оттого, что ткань была тонкой, то ли оттого, что под нею и впрямь не было тела. Только очертания, дразнящие воображение: изгиб бедра, впадина талии, два холмика на груди.

— Здравствуй, — прошелестел голос, похожий на звук мокрого шёлка.

Серп в её руке блеснул. Не инструмент жнеца – орудие кокетки. Лезвие скользнуло по савану, и край ткани спал, обнажив мраморное плечо. Даня почувствовал, как у него холодеет под сердцем, а ниже – напротив – разливается предательское тепло.

— Помнишь, как ты, мальчиком, бегал в лес? А я показывалась тебе меж деревьев – то краем белого подола, то кончиком босой ноги... Ты думал, мелькнула соседка? А это я, глупенький, я!

Её смех зазвенел, как разбитый колокольчик. Пальцы, холодные и влажные, как утренние грибы, коснулись его подбородка.

— Ты тогда так забавно краснел...

Вдруг саван распахнулся – но под ним не было ни тела, ни тьмы. Только пустота, в которой мерцали звёзды, как в дырявом решете. Из этой бездны потянулись руки, десятки рук! Все с её тонкими пальцами, с острыми ногтями. Они зашевелились, как гусеницы на листе.

— Мы столько лет ждали... Ты наш последний зритель... Наш последний...

И вдруг – хруст. Страшный сладостный хруст. Её челюсть (когда она успела открыть рот?) разошлась, как крышка сундука, обнажая бездну рта. Оттуда потянулся синий язык, длинный-предлинный.

— Целоваться будем? — прошипела нечисть. И Даниил, наконец, отшатнулся.

Стоял, чувствуя, как поджилки дрожат мелкой дрожью, а в животе холодеет студенистый комок страха. Перед ним колыхалось то ли видение, то ли сама смерть в подвенечном саване. Высокая, бледная, с волосами белее декабрьского снега. Что вились, словно дым над свечой.

— Здравствуйте, барышня! — попытался Даня сохранить самообладание, хотя голос подводил. — А знаете, что встреча с вами для такого как я может оказаться фатальной? Плохой, говорят, знак.

Белая Баба усмехнулась. Губы её, синие, подернутые инеем, разомкнулись. Оттуда пахнуло сыростью подполья и чем-то сладковато-трупным.

— Приехал, Данька... — прошелестело в воздухе. Голос похож на скрип несмазанных колес. — А помнишь, как мы с тобой в хороводе кружились? Как ты, мальчонка зеленый, в мои сети попал?..

Пальцы длинные, костлявые, с ногтями в палец величиной провели по собственному бедру. Саван расползся, обнажив ногу – белую, упругую, живую, с синеватыми жилками под прозрачной кожей. Даня почувствовал, как кровь ударяет в виски.

Серп в её руке блеснул. Не для угрозы. Играла им, как девка зеркальцем. И сталь похабно ловила свет, облизывая блики.

Внезапно из-под её савана выползли чёрные тени – то ли руки, то ли корни – и обвили его ноги. Цепко, как плющ.

— Стоп. Пошла! — рявкнул Даниил и добавил пару крепких выражений.

Белая Баба, шипя, неохотно отпустила его.

— Научили бабки, испортили парня.

Губы видения дрогнули в улыбке, обнажив ряд мелких острых зубов.

— Приехал, Даня... — голос был подобен шуршанию сухих листьев под ногами. — Наши сегодня собираются в хоровод... Помнишь, как ты, мальчишка, забрёл к нам тогда? Как дрожал, но не мог оторвать глаз от моих ног, скользящих в лунном свете?

Даниилу вспомнилось: летняя ночь, поляна в лесу и они – десятки таких же бледных и влекущих кружились в танце. Их саваны сливались в одно мерцающее полотно. А он, мальчишка, стоял на краю, с открытым ртом и не мог двинуться с места.

— Ты единственный, кто выдержал наш ритм... — продолжила она, играя серпом. Тот сверкал, как запретная мысль. — Единственный, кому я позволила... Уйти. Потом.

— А ты не забыла, что при встрече лицом к лицу с одной из вас любой живой смертный должен упасть на землю ниц, признать ваше превосходство? Ваше могущество? Даже если вы – одна из первых самых ярких эротических фантазий маленького мальчика, воспитанного на бабушкиных сказках?

Видение рассмеялось, словно услышало очень смешную польстившую ей шутку. Смахнуло длинным языком каплю воды, скатившуюся по длинной реснице. Точно это была самая незначительная мелочь в мире.

— Хорошо, уговорил, Данька! Падай на землю! Все, что случается в Челобитово, остаётся в Челобитово. Таков закон, правила, и они незыблемы. А то я начну загадывать загадки! А это уж совсем скучно и неинтересно. Но! Зато по правилам!

— Мокро же! — выдохнул Даниил, чувствуя, как леденящая сырость просачивается сквозь ткань, касаясь кожи предвестием гробовой плесени.

— Так то, что мокро, как бы это и вообще не моё дело, — ответила женщина-видение. В голосе, словно в старой треснувшей фарфоровой кукле, звенели сотни забытых голосов. — Падай! Захочешь, я тебя высушу. Потом. И обогрею. Ты только лежи смирно, проходящий мимо стареющий мальчик. Слушайся старших, так будет лучше для тебя. И безопаснее. И, возможно, приятнее.

Он рухнул ниц, уткнувшись лицом в спутанные стебли. Влажная холодная трава, как посмертное пожатие, облепила его. Ощутил, как невесомый холодный шлейф платья коснулся его щеки. Это был не ветер, а само безветрие, шевелящееся от ее шага. Белая Баба – не просто призрак, а вестница судьбы и образ самой смерти. Такое появление часто предвещало нечто роковое, но в ее власти было и помочь. Направить. Тем более здесь, в Челобитово. Где они все немного родственники.

— Слушай, — Даниилу всегда не давал покоя этот вопрос. Теперь он прорвался сквозь стиснутые зубы: — а ведь ты имела какое-то отношение к разным беспорядкам в нашем семействе.

Над ним рассмеялись. Звонко, игриво и жутко – так, что мороз пробежал по коже быстрее, чем влага от травы.

— Ваше семейство и без меня прекрасно справлялось. Вам в этом деле помощники были совершенно не нужны. Бабка твоя, Опка, и не такое могла устроить. К капищу за тайными вещицами только она доступ имела. А значит и Песьеглавцы были в ее малой, но власти. Вот только не жертвовала она. Никем из близких. А жрать-то им тоже что-то надо было. Идея-идеей, поэтому было им дано разрешение служить по найму. И как-то так получилось, что стали они служить твоему отцу. Причем не по-хорошему. По-плохому. Но и древний договор им нельзя было нарушить. Кровь Челобитовская их обязывала. Вот и крутись как хочешь. К самому то Челобитову доверия здесь нет ни у кого. Было за что. А мать твою все любили. Тебя, разумеется, тоже.

Пальцы неосязаемые провели по его виску. В голове у Даниила вспыхнули образы предков. Сильных, страстных, таких же увлеченных и безрассудных, как он сам. Ее же образ всегда был двойственным: не только предвестником смерти, но и хранительницей семейных тайн.

— Ну, а то, что «Вечное око» только через руки вашей семьи другим, не нашего мира, доставалось… Так за это с вас и спрос. Вон как всех перекосило да ухлопало. Большая была семья. Почти никого не осталось. Людишки…

Наклонилась к уху так близко, что он почувствовал ледяное дуновение. Уловил запах старой сырой земли и увядших листьев. Шепот ее был похож на шелест шелкового савана.

— Лежи смирно… А то, как начну загадывать загадки. Или, быть может, расскажу тебе историю о том, как одна девица, желавшая любви вопреки воле рода, была заживо погребена в своем свадебном наряде… Ее братцы были столь любезны, что сами вырыли для нее могилу. Хочешь, расскажу, каково это – чувствовать, как холодная земля ложится на твое белое-белое платье?

Даниил зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Ее игривость, смешанная с леденящим душу ужасом, была мучительной. Ломило кости черепа, болью отдаваясь в зубах. В ней полыхала ледяная та самая «интимность, почти эротичность». Жизнь и смерть, любовь и жестокость сплетались в чудовищном танце.

— А быть может… — продолжала она, голос стал сладким, приторным. Дурманящим. — Тебе разгадать твои служебные успехи? Или думаешь, никто не знает, как ты заставлял страдать «гибридных аборигенов», прогоняя с наговоренных мест? Слово-то придумали какое с папенькой своим! Тонкий народец такой болтливый. Злые языки, знаешь... Злые языки. Захотят ли забыть, как ты преуспевал за их счет?

И как в подтверждение, длинный и мерзкий язык выскользнул из страшного рта и пробежался по его затылку. Погладил, оставил холодный след на шее. Слова вползали в него, как черви, находя в душе темные пригретые самолюбием закоулки.

— У-у-у, дорогой, да ты лысеешь! Вот и место, для поцелуев почти готово. А может, ты все-таки хочешь, чтобы я согрела тебя?

И Даниил почувствовал, как холод внутри стал по-настоящему страшным. В нем появилась странная сосущая притягательность. Покой небытия. Смирение. Жажда смирения.

Но тут он вспомнил слова Моти. Ярость, горькая и живая, вновь дала силы.

— Я хорошо понимаю, кто я и где я! — взорвался он, сорвался на визгливую ноту. — И кто станет настоящим чудовищем, если ничего не делать! Я прекрасно знаю, что ему нужно. Общались. Черт бы вас всех взял с этими банками, дощечками, дрянью всякой!

Над ним воцарилась тишина. Когда Белая Баба заговорила вновь, в голосе не осталось и тени игры. Только безвоздушная пустота вечности.

— А ты дурачок, стареющий мальчик. «Вечное око» – не артефакт для счастья. Это проклятие в чистом виде. С ним приходят только беды и смерть. Человек разрушается от невыносимой боли. И тебя тоже накроет. Не сомневайся. Босс твой, папенька родимый, не за разовой банкой с деревяшкой охотится. Он ЕГО ждет. Надеется на ЕГО милосердие и покровительство. После всего, что он тут натворил.

— А еще… — медленно проговорила она. Будто и не хотела совсем отвечать. — У него кончается договор с Песьеглавцами. Скоро придет старший кинекифал за оплатой услуг. Альфа.

— Кто?! — Даниил даже голову поднял с травы. И пожалел. Страшная костяная ступня наступила на его темя. Он почти потерял сознание.

— Тот, с кем договариваются о защите. И крови. А также, глазах и сердцах, если это тебе о чем-то говорит. Но и этот – только охранник, посредник между живыми и не совсем живыми. Их лидер – такой же песьеглавец, но прошедший через жесточайший, почти естественный отбор. Альфа из альф. Он древний, поэтому сильнее, хитрее и мудрее всех. Помнит клятвы стаи и карает за их нарушение. Может говорить на языке людей. Может долго прикидываться человеком. Говорят, даже может полюбить. Что редкость для его сородичей. Идеальный посредник. Не судья. Палач.

Даниил больше не рисковал поднимать голову и бурчал в мокрую траву. Пара букашек даже попыталась заскочить к нему в рот, но он только отплевался. Кто его знает, что это за мерзость? Здесь все не то, чем кажется.

— Но и этот Альфа, не тот, кто нужен Боссу?! Правильно я понимаю? Так кто же ему нужен на самом деле?! Что ты душу из меня тянешь?! Сильно нравлюсь, что ли?!

Белая баба молчала, водила костлявым пальцем по его спине. Заговорила. Ее голос стал абсолютно плоским, безжизненным.

— Всегда найдётся тот, кого можно потерять. Всегда есть тот, кого заберут, чтобы дотянуться до тебя. Разве еще не надоело? Не устал от этой беготни? Хочешь покоя?

Опять замолчала. И как будто стала дальше. Только скручивались обугленные ее холодом травинки, складываясь в следы узких изящных ступней.

— Он ищет Ховалу. Тот приходит в эти места каждые 20 лет. Раньше всегда приходил к Опке. Они какая-то родня. Теперь она в СТАНЕ. Значит, он пойдет туда. Твое любимое «Вечное око». Он должен его оставить. А она либо сохранить, либо передать. Никто не знает, что из этого выйдет. И чем он ближе, тем сильнее поднимается в душах зло, чтобы он мог увидеть его. Остановить или…

Теперь она улыбалась, совсем далеко.

— А если все, как я думаю, Данька. В плохой для тебя час приду к тебе. Всегда хотела взять себе немного твоего тепла. Не буду прощаться, пока. Временно.

Ее последние слова растворились в ночи, будто их и не было. Даниил лежал в мокрой траве. Один. Сжимал кулаки до хруста костяшек. Чувствовал, как тяжесть родового знания давит на него с новой невыносимой силой, обещая впереди лишь мрак и утрату.

И память, чертова память, которая теперь посылала ему воспоминания из детства. Те, что он так долго пытался забыть.