ЧАСТЬ 14.

ДАЛЕЕ…

— Пошел вон от старухи!

Даня резко обернулся. Сердце заколотилось где-то в горле. Комок ледяного ужаса.

Перескакивая через кочки и колдобины, к ним приближалась группа людей. Босса он узнал мгновенно, хотя от прежнего титана не осталось почти ничего. Сосуды на лице потрескались. Образовав зловещую багровую сетку. Так похожую на карту неведомого ада. Он двигался, тяжело и шумно дыша. Тело сотрясал глубокий мокрый кашель. Он просто выплевывал на ходу клочья собственной жизни. Из левого уха тонкой непрекращающейся струйкой сочилась липкая розовая жидкость. Оставляя на рубахе жирное пятно. Охранники — двое дюжих мужчин с пустыми остекленевшими глазами — местами буквально тащили его под руки. Не давая обессилевшему телу рухнуть на землю. Сделал всем резкий отмахивающийся жест. Мол, отстаньте, я сам. Он с трудом отцепился от их цепких рук и почти рухнул у подножия камня.

Опка оставалась безучастной. Ее тонкие длинные пальцы с ногтями, отточенными в серпы, не прекращали своего споро́го, почти механического движения. Рядок за рядком она плела свой горько пахнущий венок. Создавая витое украшение, от которого зависело теперь куда больше, чем просто чья-то судьба.

— Слышь, страшная старуха! — закричал Босс. Голос сорвался на фальцет от злости. — Это же все из-за тебя! Это же ты, дрянь старая, кидаешься проклятиями, как помидорами гнилыми! Племянницу твою не пожалела! Слышь, ты, наследник всего сущего, мать твоя подыхает где-то в страшных муках! Из-за нее! Она в меня метила, но и мать твою зацепила. И тебя, дурашка, тоже! Прокляла, сука. Да кто тебе позволил?! Кто тебе дал такое право?!

Он тяжело дышал. Грудь ходила ходуном. Глаза вылезали из орбит, полные крови и бешенства.

— И ты, думаешь, одна такая особенная, непобедимая?! Да я все, все здесь выкупил! Весь этот долбаный гниющий край! С потрохами! Ты думаешь, я так просто сдамся?! Я нашел защиту, теперь ты мне не нужна! Я нашел тех, кто ненавидит и давно хочет разделаться с такими, как ты и тебе подобные!

Попытался встать, но лишь осел на колени. Пальцы впились во влажную землю.

— А я вас, все ваше племя, сожгу. Солью засыплю, мазутом залью! Всех выжгу! Мое! Имею право! Как раньше правильные мужики делали, жгли ведьм на кострах! И выплода вашего туда же. Наследничек, проклятый... — Он перевел горящий взгляд на Даню. — Ты, что, думал, я не понимаю?! Что ты понесся сюда этих курв от меня спасать? Что, выбесил тем, что глаза тебе открыл? О шлюхе твоей? И дружке? Может, еще кто-то и будет на такое смотреть. А я вот не стал! И сдохли оба, чтобы не позорить нас, Челобитовых. И правильно я поступил. Раньше надо было. Но ведь тебе и этого не понять, да?

Тут силы окончательно оставили его. Рухнул лицом в грязь. Тело тряслось в предсмертных судорогах. Но он все хрипел, захлебываясь собственной злобой.

— А меня вылечат, поставят на ноги. Посильнее вас есть нежити. Силы найдутся, поверь мне. Может, твой глазастый дружок и выкрутится. С ним не больно-то хотят связываться. А вот ты, ты, жадная, глупая, злая старуха... Отдашь все долги. Все. Все!

Опка безучастно смотрела на Босса. Продолжала плести венок.

Даня осмотрелся.

Охрана топталась в стороне. Не желая приближаться к непримиримым врагам. Чувствуя исходящую от них древнюю нечеловеческую опасность.

Босс кашлял и задыхался. Лицо приобрело багрово-синий оттенок. А от леса к ним бежала большая стая странных животных, издавая жуткий раздирающий душу вой. Казалось, люди напялили на себя окровавленные шкуры собак и песьи головы, превратившись в жутких оборотней. В чудовищных Песьеглавцев.

Это странное войско, возглавляемое самым крупным псом, окружило врата. Собираясь штурмовать, но не осмеливаясь. Их что-то удерживало. Обжигая саму мысль о нарушении границы. Морды в крови. Тяжелые капли тянулись и падали на землю. Внезапно, Песьеглавцы заволновались, задвигались, принюхиваясь и подвывая. Почувствовали приближение чего-то более страшного. Неведомого и неизмеримого. Древнейшего, чем они сами.

Шарахались в стороны, расступаясь, скуля от страха. Пропуская кого-то, неторопливо двигавшегося к каменным воротам.

Потянуло раскаленным металлом. Что-то горело. И среди бела дня вдруг начались светящиеся всполохи. Как северное сияние. Небеса разверзлись. Воздух накалился, ветер пропал. Адский жар приближался.

Песьеглавцы отбежали в тень леса. Подальше от Врат. И оттуда завывали нестройными голосами. Все. Кроме одного. Чудовище безумных пропорций. Широкоплечее. С низко опущенными длинными мощными руками-лапами. Мордой, покрытой сгустками крови сожранной добычи. От него исходило ощущение немыслимой разрушительной силы и жесткой вони псиной. Охрана медленно попятилась, подальше от ворот. И от таких неожиданных союзников сама земля под ногами становилась чужой и враждебной.

По небольшой тропке уверенно шел высокий седовласый старик, опираясь на посох. Но в этой опоре была не слабость — невыразимая мощь, сдержанная и оттого еще более пугающая. С его приближением жар усиливался. Он видел насквозь каждого, кто попадался ему на пути. Читал самые черные и потаенные мысли. На одежде был выткан сложный орнамент солярных символов, говорящий о единстве Света и Тьмы. Жизни и Смерти. Он был повелителем обоих миров. Знал все тайны. Над головой Хавалы сиял нимб, на котором по периметру расположились шестнадцать огненных глаз. Нимб всевидящих ангелов.

Он молча проследовал к Вратам. Как хозяин этого места. Остановился. Окинул взглядом всю театральную сцену у Врат. С одной стороны — Опка на пьедестале темного камня, плетущая венок. Даниил внизу, припадающий к ее ногам. С другой — Босс, который теперь полз в его сторону, умоляя и проклиная одновременно. И Альфа. Древний. Страшный. Сытый. Ухмыляющийся.

Показал рукой: «ВСТАНЬТЕ».

Опка протянула руку Даниилу. Он протянул ей свою. И эта старая цыганская ведьма вдруг плюнула в его открытую ладонь пенной розовой слюной. А потом сверху его руки еще и припечатала сухой узкой ладонью.

— Договор, — выдохнули губы цвета засохшей розы.

— Договор, — отчего-то ответил Даниил.

Чувствуя, как странная жидкость растекается и впитывается в ладонь.

А она легко соскочила с камня. И встала так, чтобы Альфа был между ней и Боссом.

— Старик! Старик! — закричал Босс. Голос предательски срывался. В нем жил животный неконтролируемый страх. Понимал, куда идет. И что будет. — Сними с меня ведьмино проклятье! Я вам земли эти отдам, все отдам. Я сына единственного законного своего отдам. Мой вклад. Возьми его. Только избавь меня от этого. Сними проклятье. Умоляю. Тебе буду служить!

— Я оплатила! — хрипло произнесла Опка. — Песьеглавцы мои. Даниила нельзя принести как вклад, пока он сам этого не пожелает. Охрана Челобитова моя. И тех, кто по крови. Мой.

Босс шарахнулся проч. Песьеглавцы выстроились полукругом около своего вожака. Зарычали тихо. Слаженно и страшно. Ховала, слушавший безучастно, приподнялся на носках. Раскинул руки в разные стороны. Потом поманил Босса. «Иди за мной».

Они прошли в ворота и стали подниматься на рукотворный холм. Босс падал. Кашлял. Ругался. Плакал. Вставал, хватал старика за одежду. Умолял о помощи. Но продолжал ползти вверх. Как одержимый.

Крики становились все тише и тише. Силы покидали его. Наконец Ховала и Босс поднялись на самую вершину холма. Словно достигли вершины своей жизни. Издалека для тех, кто остался внизу, это были всего лишь маленькие фигурки. Белая и темная. Вечное противостояние. Белая фигурка протянула руки к темной. Темная в ответ сделала то же.

Отсюда казалось, что удар электрического тока сотряс обоих. Грохот разверзшихся небес. Еще удар. И еще. Один за другим. Точно сам ад открывался. Белая фигурка отпустила темную, оттолкнула. Босс покатился с пирамиды вниз, кувыркаясь и взлетая от каждого следующего удара молний. Точно его пинали. Как мячик. И еще. Еще.

Грохот стоял, как во время грозы. Вот только небо оставалось ясным. Безоблачным. Опка внезапно вскочила с камня.

Глаза горели.

— Разгневался Ховала... — В трансе бормотала, — Он ошибся, когда дал шанс. Быть беде.

Она быстро набросила на Даниила украшение, сплетенное из белых цветов. Венок скользнул и оказался у него на шее. Как защита.

— Уходи! — сказала Опка.

На мгновение глаза потеплели, наполнились нежностью.

Прощалась с ним. Навечно.

— Найди кости Агаты и моей дочери. Похорони, как полагается. Пусть их души вернутся. Теперь беги. Спасайся. Не оглядывайся. Времени мало.

Белая фигурка на вершине холма подняла над головой руки, совершала обряд. По ним сначала незаметно, потом все ярче и ярче побежали язычки белого пламени. Все вокруг застыли. Ни охрана, ни Песьеавцы не могли даже двинуться. Завороженно смотрели туда, вверх. Откуда шел уже стремительный поток пламени. Ревущий, испепеляющий все на своем пути.

Опка встала посередине проема каменных ворот. Воздела руки к небу. Принимая первый удар на себя.

— Приходим мы вовремя в этот мир, когда сказано нам — пора. Приходим без нашего желания, без уговоров, но со слезами и болью. Уходим мы, когда нас призовут, и когда нам позволят уйти. Когда нас настолько любят, что уже не могут обходиться на небесах без нас. Дай нам сил, чтобы мы шли своей дорогой, не ропща, не стеная, не плача. Потому что пришел наш час. Потому что пора освободить этот мир от нашего дыханья, от наших надежд, от наших слез. Прости нам все прегрешения наши. Ибо мы грешны. Всегда. И не карай тех, кто остался, за прегрешения наши. Ибо мы принимаем наши грехи на себя. Прости нас, ибо слабы и грешны. Отдаем души на усмотрение твое. Молим и надеемся. Отныне и присно. И во веки веков. Аминь.

Даниил сначала попятился, не зная, что делать. Замер. Потом повернулся и побежал, не оглядываясь. Жар настигал его. Сам воздух вокруг горел. Плавились камни под ногами. Дым шел впереди сплошной стены огня и отравлял все вокруг. Вот дым сомкнулся вокруг Даниила. Легкие обожгло. Глаза горели. Вдруг он увидел Мотю. Она бежала рядом, потом схватила его и поволокла. Никто не мог представить, сколько силы у этой старушки.

— Сможешь! — Перекричала она рев огня. — Еще немного! — Толкнула вперед с такой силой, что Даня перелетел через голову и рухнул на опушку леса. Куда еще не дошел огонь.

Он смог. Оглянулся. Опка и Мотя стояли, обнявшись.

Он хорошо их видел. Мотя прижималась щекой к костлявой Опкиной груди. Потом Опка раскинула свои руки-крылья кукушки, обхватила Мотю и взлетела вверх. Еще махнула крыльями, чтобы огонь завихрился, скрыл их. Но Даниил знал. Они там. И они живы. По крайней мере для него.

ГЛАВА 29. ДЕТСТВО. ПРОЩАНИЕ.

Однажды утром Опка разбудила Даню чуть свет.

— Вставай, Даняка. Пора ехать.

— Куда ехать? — Даня спросонья не мог понять, что происходит. Мир расплывчатый и непонятный.

— К маме поедешь... — помолчав, сказала Опка. — Она из города тебя заберет.

— А как я до города доберусь?! — испугался Даня.

— Как все. Я тебя провожу, в автобус сядешь. Будешь ехать, пока не доедешь.

Ужас сдавил Дане горло. Он не мог поверить своим ушам.

— А как я?! — вырвалось у него.

Он никогда не уезжал от Опки. Из этого дома. От запахов печки и леса. Мысль о дороге казалась концом света.

Лес пропустил их скоро. Точно торопился вытолкнуть к тому, чего Даня боялся больше всего. Знакомая дощечка через трясину пролетела под ногами за несколько минут. Утренний холод бодрил, но не приносил утешения. И уже на твердой земле, Даня махнул рукой и вдруг почувствовал острую режущую боль.

Невидимая нить распорола ему ладонь. Закапала кровь.

Опка резко остановилась. Притянула его к себе. Даня испугался. Кровь не останавливалась.

А потом раздался щелчок. Точь-в-точь как щелкают ножницами. И на спине у него вспыхнула новая жгучая боль. Отметина Перехода.

Опка даже не дрогнула. Только на темном платье проступило кровавое пятно.

Она крепко взяла его ладонь и начала водить пальцем по коже вокруг раны. Сначала большие круги, потом все меньше. Кровь начала утихать, хотя все еще капала на траву.

— Потерпи, Даняка, — приговаривала Опка глухо. — Переход закрывается. Скоро все здесь затянется и окостенеет. Замрет. И правильно. Пусть замирает. Пусть все замирает и глохнет.

В этот момент воздух разрезал странный звук. Влажное клацающее щелканье, похожее на чью-то опасную усмешку. Даня съежился. Звук противный. А потом потянуло густым духом мокрой шерсти и горьким животным потом.

Опка, не отрывая глаз от его ладони, рявкнула хрипло и сердито:

— Чего шляешься средь бела дня, нечисть? Кто тебе разрешил? Смелый стал, что ли? Мальчишку пугать вздумал?

Прямо напротив, в кустах, кто-то завозился. Шумно втянул слюну. Сквозь ветки мелькнул темный недобрый глаз.

— Вас, Челобитовых, напугать? — раздался скрипучий голос. — Как бы не так. Особенно тебя.

— Чего надо? — все так же, не поворачивая головы, бросила Опка.

В ответ раздался мерзкий смешок. Кусты зашевелились. Запах псины стал невыносимым.

— Скоро Выкуп, — напомнил голос. И в нем жадная нотка. — Ребята ждут. Хороших вестей. От тебя.

Тут уж усмехнулась сама Опка, но в сторону голоса не удостоила взглядом.

— Зря ждете. Я свое отслужила. Хватит. И вам на меня рассчитывать нечего. Проваливай.

Невидимый заворочался, запыхтел, зубами заскрежетал.

— Зря ты так. Зачем? Мы же теперь почти родня.

— Как бы не так! — Опка резко выпрямилась. — Блуд не родство.

— Переход закроется, тетка, — в голосе прозвучала угроза. — Все здесь встанет. Что будешь делать?

— Справлюсь. Без вашей помощи.

— Смотри... — вздохнул невидимый. — Тебе и Выкуп вносить не надо. Ты уже все оплатила. Мы тебя уважаем. Все равно, даже закрытый Переход должен кто-то стеречь.

Опка отмахнулась.

— Кому скажут, тот и будет стеречь. Не твое дело. А кормить вас мне нечем. Нет у меня столько родни, чтобы вас всех прокормить.

— Ну, смотри... — опять клацнул зубами невидимый. — Значит, кто внесет выкуп, тому мы и будем служить. Не пожалей, если другие руки нас приручат.

Запах отступил. Кусты замерли. Воцарилась тишина. Звенящая. Странная утренняя история.

Слова невидимого еще висели в воздухе, когда они вышли на опушку и увидели автобусную станцию. Старенький навес, видавший лучшие времена, и щербатый асфальт под ногами.

Опка смотрела на Даню. В глазах плескалось целое море. Она что-то знала про этот отъезд.

Даня стоял, сжимая в руках рюкзак. В городе ждала мама, которую помнил смутно. Но образ бережно хранил в сердце. Он жаждал объятий. Голоса. Ее любви. Но… Очень боялся уезжать. Покинуть мир, который знал и любил. Где рос с Опкой, Мотей и многими другими.

Вдали заурчал мотор, оповещий о прибытии автобуса. Деревенский «ПАЗик», старый и скрипучий, подкатил к станции. Выдыхая клубы сизого вонючего дыма.

Даня поднялся по ступенькам. Занял место у окна. Он смотрел на Опку, а она на него. В ее взгляде было столько любви, печали и смирения…

Автобус тронулся, Даня прижался лицом к стеклу.

— Я приеду! — крикнул, захлебываясь слезами.

Опка смотрела.

— Не возвращайся. — Внезапно проговорила тихо, только ему. — Особенно, когда тебя ждут.

Физическое удаление усиливало душевную боль. Автобус набирал скорость, оставляя станцию далеко позади. Даня продолжал смотреть на Опку. Пока ее фигура не превратилась в маленькую точку. Он знал, что любит ее. И обязательно вернется. Когда придет время. Любовь невидимой нитью связывала его сердце с этим местом. И связь крови, он верил, уже никогда не оборвется.

Мама была такой, какой Даня ее и запомнил. Сильной. Яркой. Благоуханной. Она сбила Даню с ног, подхватила, закружила, зацеловала. Даня заплакал. Он так давно хотел это сделать, да все не получалось. Сборы тоже прошли в духе мамы — стремительно. Буквально за два дня. Что-то мама уже порешала, что-то предусмотрела. Дане было велено сидеть дома, к окнам не подходить.

Даня много раз пытался с мамой поговорить. Рассказать ей все-все. И как болел, и про Мишаньку, и про Мотю, и про милую сердцу Опку. Но маме было некогда. Она отмахивалась, говорила: «Потом».

Только однажды деревенька мелькнула перед Даниными глазами. Он запнулся, и мамина сумка, которая обычно всегда была с ней, перевернулась. Даня аккуратно собрал все мамины вещи и сложил обратно. Ему попалась фотокарточка. Пять юных женщин с веселыми лицами застыли у забора. Такая же карточка была в самодельной рамке у бабушек. Он очень хорошо ее помнил. Часто, скучая и стараясь не шуметь, он стоял перед ней и думал. Как же было бы здорово, если бы они были здесь все, в деревеньке... Наяву. Но с ним оставалась только живая и теплая Опка. И на том спасибо.

Мама увезла его далеко. Они летели на большом самолете целый день и целую ночь. И опять мать удивила его. Когда все более-менее успокоились и многие дремали, она придвинулась к нему. Одной рукой прижала к себе. Другой накрыла макушку. И стала своим острым ноготком чертить такие же круги, как чертила Опка в лесу вокруг пореза.

Даня уснул и спал долго-долго. Совсем обессилел и все забыл. Плохо помнил даже, как проходили таможню, как их встретил мамин бойфренд.

Тогда Даня был потрясен выбором матери. Звероподобный, кряжистый, мощный, длиннорукий хмурый мужик. С грубым, как вытесанным топором, лицом. Совершенно ей не пара. Он всегда улыбался неестественно, во все белоснежные тридцать два зуба. Достаточно острые. Говорил мало. Даня всегда видел его занятым каким-то неотложным хозяйственным делом. И так поливался парфюмами, что находиться рядом было просто опасно для жизни.

Жили они в отдаленном ранчо. Что-то типа дневной Даниной деревеньки. Только здесь не было знакомых Дане обитателей лесов, рек... Или они ему не показывались.

Отчима все побаивались. Из немногочисленных соседей с ними никто не общался. В школу Даня ездил на автобусе с остальными детьми. Очень быстро освоил язык. Подружился с двумя живущими рядом тихими мальчишками. Вместе с ними очень умеренно безобразничал. Читали книжки, смотрели телик, играли в первые компьютерные игры. Старались оставаться незаметными.

Годы текли медленно и однообразно. Почти счастливо. Если бы не постоянное глухое чувство тоски по дому, которое Даня научился игнорировать. Так и вырос.

О колледже даже вопрос не встал. Помогал бойфренду матери по хозяйству, жил очень размеренно и спокойно. Потом заболела мама. Все в ее жизни происходило на немыслимых скоростях. Таких, что невозможно ни к чему привыкнуть и подготовиться.

Она заболела. Она в больнице. Они забрали ее домой, потому как оставалось только ждать. Конца.

И тогда она позвала Даню и заговорила.

Она рассказала ему, что произошло. Чем был вызван такой стремительный побег и в деревеньку, и в дальние края. Велела собираться и ехать обратно. Туда. К Опке и Моте. А потом ему придется познакомиться с отцом. И, скорее всего, остаться с ним. Под его защитой. Хотя он очень тяжелый человек. Но это не важно.

«Они добрались и сюда, — говорила мама. — У Опки и Моти не задерживайся. Тебе там делать нечего. Бабки помогут. Те, другие, у него тебя пока не тронут. Главное — следи за руками. Может, поживешь еще».

ГЛАВА 30. НАШЕ ВРЕМЯ. СПАСАЙСЯ!

Он летел, не разбирая дороги. Спотыкался о бурелом и цеплялся рваной одеждой за колючие ветви. За спиной, в гуще леса полыхал багровый отсвет. Даниил не чувствовал ни усталости, ни боли от глубоких сочившихся царапин. Им двигали лишь животный ужас и смутная надежда.

И когда в его легких уже не оставалось воздуха, а в ногах сил, лес внезапно расступился. Открылась задымленная опушка. Он увидел свой старенький ржавый автомобиль одиноко и неподвижно застывший на краю болотины.

Он почти дополз до машины, протянул трясущуюся руку, чтобы коснуться шершавой поверхности дверцы. И в тот же миг получил сзади короткий оглушающий удар по черепу.

Свет померк. Сменившись густым мраком.

Двое охранников, оставленных на этом рубеже, переглянулись. Тот, что был плотнее, с обветренным туповатым лицом, толкнул носком сапога тело.

— Откуда он взялся-то? Весь в саже, будто черт из трубы вылез. И венок этот дурацкий… Из репейника и какой-то дряни. Прямо клоун.

Его напарник с бегающими глазами, костлявый и нервный, не слушал. Всматривался в клубящуюся за их спинами дымовую завесу.

— Замолчи ты. Чувствуешь: чем пахнет? Гарью настоящей. Не к добру это. Я смываюсь. У меня семья.

— А с этим что прикажешь делать? — Толстяк кивнул на тело. — Оставлять?

— Концы в воду. — Костлявый мотнул головой в сторону болота. На поверхность трясины медленно выползали жирные пузыри. — Место глухое, бездонное. Танковую дивизию скормить, и то не хрюкнет.

Взвалили бесчувственное тело, подтащили кряхтя к зыбкому берегу.

Старенький автомобиль, ключи от которого так и торчали в замке, стал их немым сообщником. Поставив рычаг на нейтралку, они с усилием подтолкнули ржавое корыто. Которое нехотя, со скрипом, поползло в черную жижу. Сперва скрылись колеса. Затем капот ушел под воду. И только пузыри, лениво лопающиеся на маслянистой поверхности, отметили место последней стоянки.

— Ну, вот и финиш... — Толстый охранник вытер потный лоб рукавом. — Задолбался я. По горло. Поеду к жене. Детей обниму. Сыт этими сектантами и ихними тайнами.

— А как выбираться-то? — Костлявый с опаской поглядел на стену леса, откуда валил густой едкий дым. — Смотри, там же полыхает!

— Пойдем в другую сторону. Вон тропка видна. Выйдем на трассу, на попутке махнем. Лазить по такой трясине — себя не жалеть.

Только они собрались тронуться в путь, как впереди, в дыму мелькнула длинная серая фигура в промокшем плаще.

— Эй, мужик! — крикнул толстый, делая несколько шагов вперед. — До дороги далеко? Эй, стой!

Из дымной завесы донесся отклик. Протяжный и тоскливый: «Ау… Ау-у-у-у…»

Ему вторил другой голос. Скрипучий. Так трутся друг о друга старые кости: «Кррууу-у-у… Ладно, уж и такие сойдут… Ну нет кругом детей!! Одни взрослые, да еще и курят, поди! У-у-у-у!..»

Охранники застыли, вглядываясь в белесую мглу. Две тени. Высокая и низкая. Медленно и неотвратимо двигались на них. То растворяясь, то вновь проявляясь в клубящемся мареве. Пахло паленой резиной, жженым деревом. И чем-то отвратительно-затхлым. Казалось, сам горящий лес породил этих сумеречных ловцов, чтобы свести последние счеты. С теми, кто оказался в плохом месте. В плохое время. Не в свое. Или, наоборот, в свое?..

Сознание возвращалось к Дане медленно и неохотно.

Точно его с силой окунули в чернильную бездну. Не понимал, где находится. Сознание было затуманено, память пуста. Голова раскалывалась от глухой боли. Осколки воспоминаний метались, как стая перепуганных птиц. Во рту отвратительный, тошнотворный вкус болотной жижи и сырой земли.

Он лежал на краю трясины. Полуживой и обессиленный. Кит, выброшенный на берег. Не приняла земля. Тело ломило, но странным образом он был почти невредим. Лишь шишка на затылке отдавала тупой болью.

Рядом с ним на корточках сидела маленькая девочка в ситцевом платьице. Будто сошедшая со старинной фотографии. Две тонкие косички торчали в разные стороны. На его мокрой руке, вцепившейся в корягу, лежала ее маленькая ладонь.

Она его вытянула?

В легких не стояло леденящей влаги, но одежда была мокрой. Девочка старательно стягивала с него венок, сплетенный из лесных трав и цветов. Разбирала его на части. Изучая. И улыбалась.

Внимательно рассматривала стебли, перебирая их тонкими, почти прозрачными пальчиками. Наконец, она подняла на него смеющиеся глаза. Словно ничего страшного не произошло. И все вокруг было лишь игрой.

— Мама плела! — счастливо выдохнула она. Нежный смех прозвенел в гнетущей тишине.

Он не хотел ее спугнуть, редкую хрупкую бабочку. Боялся разрушить эту нереальную сцену.

Спросил тихо, чтобы не нарушить хрупкое равновесие.

— Она вас долго искала. Твоя мама… Звала, плакала… Где вы были? В болоте?

Девочка удивленно покачала головой. Косички забавно подпрыгнули на узких плечах.

— Ты совсем глупый, —глядела с легким укором.

Ей непонятно, как он не видел простых вещей.

— Я же тебе говорила! Если соскучишься, приходи ко мне на дорогу. Помнишь, где мы расстались? Вот и приходи туда. Еще успеешь. Только лопаты возьми. Без них не получится. И сам не справишься. Приведи помощь.

Она снова хихикнула, но тут же стала серьезной. Личико приняло сосредоточенное выражение.

— А это тебе оставили. Тут.

Она кивнула в сторону почти истлевшего замшелого пня. На нем стояла грязная, отвратительно склизкая банка. К ней была прислонена дряхлая облупившаяся дощечка с какими-то непонятными письменами.

— Кто оставил? — запинаясь и страшась поверить самому себе, переспросил.

— Мужик какой-то, — пожала она плечиками, по-прежнему не отрывая взгляд от переплетенных стебельков. — Оставил и ушел. Тебе оставил.

— Что сказал? — срывающимся шепотом просипел Даня. Чувствовал, как мир вокруг начинает вращаться и проваливаться в бездонную тьму.

На этот раз девочка подняла голову и внимательно, будто желая запомнить каждую черту, осмотрела его с ног до головы.

— Что он мог сказать? У него и рта-то нет. — И снова улыбнулась, по-птичьи склонив голову набок. — Так ты придешь к нам? Тетя Агата обрадуется.

— Приду, — еле выдохнул Даня, ощущая, как последние силы покидают тело. — Обязательно приду. К тебе, — пообещал он, глядя прямо в глаза.

Такие знакомые до боли, родные.

В этот миг сквозь клочья дыма и тумана пробился мягкий луч угасающего света. Он коснулся щеки девочки, на мгновение сквозь тонкую кожу ясно проступили контуры маленького черепа.

Потом все пропало. Осталась только смыкающаяся над головой тьма.