ЧАСТЬ 1.

ПРОЛОГ.

Наше время. Россия. Курганская область. Шатровский район.

Они долго ехали в молчании. Комфортный автомобиль не гарантировал отсутствие семейных ссор.

— Да где же она, эта твоя «малая родина»? — женщина сердилась, снова тыкала в экран телефона. Будто «Дубль Гис» мог ответить ей что-то. — Ни хрена тут нет! И воняет невыносимо.

Пахло гарью. Не просто дымом костра — густым, тягучим смрадом горящей земли. Торфяники. Они тлели где-то под ногами, под колесами. Этот бесконечный лес вдруг стал казаться ловушкой.

— Да здесь она, — пробормотал парень в белой футболке. Он внимательно всматривался в чащу. Но лес не отзывался. Ни знакомых очертаний, ни запаха детства. Угрюмые сосны, черные от копоти. — Я точно помню, здесь, где-то...

Где-то впереди, за поворотом, высоко взметнулось облако дыма. Оранжевые языки пламени лизали верхушки деревьев, пытаясь дотянуться до неба.

— Слушай! — Женщина вцепилась в его плечо. Ногти впились в кожу. — Ну их всех к собакам! Поехали отсюда. Страшно.

Он морщился. Горячий воздух бил в лицо, пахло не только гарью, но и чем-то еще. Сладковатым, гнилым.

— Ну, — неохотно согласился он, — может, и поехали. В другой раз.

Разворачивались медленно, колеса скрипели по разбитой грунтовке. И вдруг — движение.

Из леса. Из самого дыма. На четырех конечностях (или это были руки?), обгорелое, липкое, будто слепленное из расплавленного пластика и кожи. Глаз не было. Только черные провалы. Дымящиеся, как тлеющие угли.

Оно бросилось к машине.

Женщина завизжала. Парень рванул заднюю передачу, мотор взвыл.

А оно остановилось.

Замерло посреди дороги. Капли чего-то темного, чадящего, падали с него на асфальт. Шипели. Существо издало звук — не рык, не вой — что-то вроде скрежета металла по стеклу. Оно бросилось к ним, но вдруг остановилось. Замерло. Потом резко рвануло в сторону. Через дорогу, в кювет, и скрылось в кустах.

— Гони! — кричала женщина.

Он дал по газам. Машина рванула с места. Тормоза завизжали на повороте.

Лес вокруг внезапно стал чужим, враждебным. Казалось, за каждым деревом притаилось оно. Или что-то похуже... Город был не так далеко. Всего двадцать минут езды.

А в зеркале заднего вида, в клубах дыма, мелькнуло что-то. Может, тень. Может, просто показалось.

Город встретил их огнями, шумом, привычной суетой. Молчали.

— Это... Это было... — начала женщина.

Но парень резко перебил:

— Ничего не было. Торф горел. Дым. Глюк от угарного газа. Всё.

Она кивнула. Слишком быстро и нервно.

Но пахло гарью еще долго. Даже дома, заперевшись на все замки, они молча пили чай, избегая взглядов друг друга.

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Укладывайся-ка поудобнее, Даниилка. Молчи и слушай, — начала сказку Мотя, заботливо поправляя одеяло на внуке.

Её пальцы, узловатые, но всё ещё ловкие, разглаживали складки на стёганом покрывале. В избе тепло и уютно: потрескивали дрова в печи, пахло сушёной мятой и воском от горящей свечи. Опка храпела на полатях. За этой идиллией сквозило что-то незримое — сама тьма за окном притаилась и слушала.

— Очень давно случился раздор в большой лесистой стране, — продолжила бабушка, и её голос приобрёл мерную, завораживающую интонацию. — Не смогли договориться между собой мудрейшие: каждый тянул одеяло на себя. Думал только о своей выгоде. Стали гибнуть люди, один за другим. Брат шёл на брата, отец — на сына. Страшное время было.

Она замолчала. Глядела в пламя свечи. Тени на её лице задвигались, ожили.

— И однажды самый младший из мудрейших не выдержал. Собрал он своё многочисленное семейство, да и ушёл далеко. Из самого сердца Руси, да в наши непроходимые северные леса. В самую чащу, где и зверь не всякий водится. И птица не каждая летит. Чтобы не видеть и не слышать страшного. Спасти близких от ненависти, что раздирала мира вокруг.

Даня притих, уткнувшись подбородком в колени. Он знал — это не просто сказка.

— Вырубили они там просеку, — продолжала Мотя. — Настроили домов, крепких и добротных, укрыться от непогоды и зверей хищных. Посадили огороды, палисадники, чтобы кормить себя и детей. Завели птицу да прочую домашнюю скотину, и жизнь наладилась. Становилось всё, как и раньше. Жили мирно, работали, не жаловались. Неплохое поселенье получилось.

Она вздохнула. Точно прошла через всё. О чем говорила...

— Только стала приходить по ночам, а потом утром, вечером, даже днём, серая морось. Она, как редкий туман, тянулась с болот, невидимая и коварная. Приносила с собой несчастья, болезни, испуг…

Даня почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— В деревеньке стало страшно ходить не только по ночам, но и днём. Скотина начала дохнуть. Среди кур пошёл мор. Несли они яйца без скорлупы, да и те все с кровью. Собаки попрятались по углам. Перестали лаять, только выли жалобно, предчувствовали беду. — Бабушка понизила голос до шёпота. — Какие-то огни мелькали над озером. Сети вытаскивали все изорванные, словно их зубами рвали. А рыба, что всё-таки удавалось поймать, была в больших укусах неизвестного зверя.

Она замолчала. Даня смог представить эту картину.

— А уж когда несколько молодых здоровых женщин родили мёртвых младенцев, тут уж старейшины ждать не стали. Поняли, что беда пришла непростая.

Даня вздрогнул. Ему стало страшно. Бабушкин голос такой серьёзный и таинственный, что ей нельзя не верить...

— Собрали достойные дары, — продолжала бабушка Мотя, — и пошли в заветное место. В самой тёмной глуши, где никто не живёт. Совершили там обряд древний, стали просить помощи у высших сил.

Она закрыла глаза, будто сама видела это.

— И к ним для великого уговора спустились два старца. Один весь в чёрное одет с головы до ног, а борода и усы серебром отливают. Второй — в белоснежном одеянии, чистом и светлом, точно ангел. Седовласый, с глазами синее неба.

Она сделала длинную паузу. Фантазия Дани разыгралась...

— О чём говорили на этом совете, из простых людей никто не знает. Только после этого Договор был заключён. И с тех пор снова в поселении установился мир и покой. Днем солнце стало светить ярко, а ночи установились тихие и спокойные.

Бабушка улыбнулась. Но в улыбке не было радости.

— Скажу тебе больше: скрытые силы стали помогать и поддерживать местных. Даже была своя охрана. Страшная, голодная, но надежная. Расцвела деревенька, богатой и счастливой стала.

Она вздохнула. Посмотрела на Даню печальным взглядом.

— А начиналось всё с древнего договора. Так мне в детстве бабка рассказывала, а сейчас я тебе. Договор этот жители деревни когда-то заключили с высшими тёмными силами. Суть его была проста: за защиту и покровительство при жизни мы, обитатели Челобитово, после смерти оставляли часть своей души в этой земле. Она навсегда здесь и оставалась, не могла уйти. И Переходила в одно из ночных существ. Тех, кого днём не увидишь — встретить можно только в кромешной тьме.

Говорили, именно для таких Переходов и возвели ту самую переправу. С виду обычная скрипучая дощечка через болотную трясину. Но на самом деле это был путь в иные миры, неземные, неподвластные человеческой воле. Все, кто был родом из этих мест, могли свободно проходить по ней в Челобитово и обратно, в обычную жизнь. Пока были живы.

Но время шло. Старел и истончался сам Переход. Начинали закрываться и тайные территории, вроде нашей Челобитово. Затягивало их хрустальной паутиной веков, и они исчезали навсегда. Но только не для всех. Как и существовали они тоже не для всех…

А когда-то, ещё в моей молодости, Челобитово считалась людным поселением. Все ходили, ездили туда-сюда. До поры. Потом стало тише…

Вообще, здесь пристанище скрытых темных сил. Таких деревень по России много. И выглядят они почти как все населённые пункты в глуши. Тот же уклад жизни, отношения, крестьянская работа. Днём — ничем не примечательная деревенька. А ночью… все меняется, возвращаясь к своей истинной сути.

Чужаки хоть и редко, но раньше могли попасть в деревню. В основном же приезжали те, кто отсюда родом. И те, кто перебрался в город, или у кого родня оставалась. Но чтобы оказаться именно в Челобитово, надо было пройти через тот самый Переход. Открывался он только местным. Чужих не пропускал. Либо дорогу найти не могли — кружили до изнеможения, либо вообще исчезали. То ли в трясине гибли, то ли в лапах диких зверей. Своеобразной охраны этих мест. Постепенно посторонних и вовсе не стало.

И, знаешь, всё чаще проявляются странные, мистические вещи. Мы относимся к ним спокойно, буднично. Не афишируем даже друг перед другом. Просто принимаем, как естественный ход событий. Как данность.

Даня чувствовал, как его сердце трепетало.

— Моть, а что, есть и другие, такие же деревни?

Мотя скорбно кивала головой, поправляя одеяло.

— Есть, конечно. И деревни. И потерянные частички душ, переселившиеся в странных существ. Много такого всего на нашей древней необъятной земле. Пойди разбери. Кто такие эти местные. Прямо — аборигены!

Она улыбнулась уголками губ.

— Так что не удивляйся, если что увидишь или услышишь. Необычное. Знай, что это наши предки, которые оберегают нас и по сей день. А деревня с тех пор получили название – Челобитово. И мы все с того дня носим фамилию — Челобитовы.

ГЛАВА 2. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.

Мать была совсем нехороша уже. Не та цветущая женщина с румянцем во всю щёку, что ещё весной гоняла кур со двора и пела, замешивая тесто. Она теперь больше походила на больного ребёнка. Худая, прозрачная, будто вылинявшая. Кости резко выступили под кожей, особенно на запястьях, где раньше звенели тонкие браслеты. Под глазами залегли тени. Не просто синие, а тёмно-лиловые. Будто кто-то приложил две спелые сливы.

Ходить она уже не могла. Только полулежала в плетёном кресле у окна, подложив под бок свёрнутое одеяло. Смотрела на солнечный двор. Взгляд её скользил по знакомым местам — колодец, огородик, где уже месяц не пололи траву, сарай с расшатанной дверцей. Смотрела и, казалось, ничего не видела. Очень мерзла. Кутала и кутала свои руки. Особенно кисти. И перчатки одевала, сверху наматывала какие-то тряпки. Даниил терялся. Раньше она не была такой. Пока не увидел.

Заметил случайно, когда подал матери кружку с чаем. Она взяла неуклюже, пальцы больше не слушались. Скрюченные, узловатые. Кожа на них теперь неестественно натянута. Прозрачная, как пергамент. Сквозь неё проступали синие жилы, извилистые и толстые. Такие чернильные нити, вплетённые в плоть.

Он не смог сдержаться. Вздохнул. Мать тут же спрятала руки в складках одеяла, как пойманная на чём-то постыдном.

— Это ничего... — прошептала она. Даже голос был пустым. Не ее.

Даниил с тех пор ловил себя на том, что украдкой следил за её руками. Менялись с каждым днём. Суставы выпирали всё больше, пальцы скрючивались. Ногтей не осталось вовсе. Только жёлтые восковые вмятины на кончиках. А странные синие сосуды от кистей теперь ползли вверх. К предплечьям, локтям. Будто невидимая отрава медленно поднималась по жилам.

Иногда, когда думала, что он не видит, она сжимала кулаки. Пыталась разогнуть пальцы... Но они уже не слушались. Тогда она закусывала губу, в глазах мелькало что-то дикое, страшное. Даня тогда думал, что он и не знает ее. Вообще.

А однажды ночью он услышал, как она плакала. Тихие, сдавленные всхлипы. Стыдилась даже собственных слёз. Даниил стоял за дверью. Чувствовал, как что-то тяжёлое подкатывает к горлу.

Но войти не решился.

И ещё. С некоторых пор по ночам вокруг фермы раздавался волчий вой. Не обычный, каким перекликаются звери в дальнем лесу. Особенный. Протяжный, горловой. Кто-то будто нарочно выводил ноты, играл на невидимой дудке. Она очень плохо на это реагировала. Вцеплялась в подлокотники, начинала дрожать мелкой дрожью и крестилась. Как-то нелепо, тыча пальцем то в лоб, то в плечо. Даниил не знал, была она крещёной или нет. Разговоры об этом никогда не заводились. Раньше.

Подошёл день, когда она без всяких предисловий вдруг сказала:

— Поедешь к отцу.

Он замер с ложкой в руке. Гороховый суп в тарелке вмиг стал несъедобным.

— Там тебе будет плохо, — продолжила мать, не глядя на него. Голос ровный. Она будто сообщала о том, что завтра пойдёт дождь. — Ничего, потерпишь. Может, хоть жив останешься.

Что больше потрясло, Даниил не знал. Слово отец не произносилось в их семье никогда. Ни шёпотом, ни вслух, ни в страшных ссорах. Или её свирепая решимость. Будто выносила приговор. Или вся жизнь перевернётся. Опять.

Она ему всё объяснила про Переход. Не сразу. Сначала молчала, сжав губы. Слова застревали где-то внутри. Потом заговорила резко, отрывисто: боялась передумать.

— А выглядело-то всё как у всех! Ты и сам, маленький, помнишь: деревня как деревня. Глухомань. Но такие же огороды, покосы, посиделки на завалинке. И даже чужаки изредка находили дорогу — кто по делам, кто к родне. Но чтобы попасть именно в Челобитово, в её настоящую сердцевину, надо было пройти через Переход. Это не просто слово. Простая старая, скрипучая доска через болотную трясину на краю деревни. С виду — ничего особенного, почти и не мост, а, так, ступенька одна. Но это дверь. Дверь между мирами, измерениями. Как вы сейчас говорите. Она пропускала только своих. Тех, чья душа отмечена здешним местом, кто частью своей уже здесь пребывает. Местные проходили по ней, даже не задумываясь. Раз — и оказывались дома. А чужих она не впускала. Они могли часами кружить и видеть лишь обычную гнилую дощечку над чёрной водой. А могли и вовсе сбиться с пути, исчезнуть. То ли в трясине, то ли став добычей лесного зверья, что служило живой охраной этим границам.

Заставила повторять. Маршрут, слова, которые нужно сказать. Порядок действий. Потому что без подношения к отцу приходить было нельзя. А достойный подарок могли дать только бабки. К ним же можно было попасть только через Переход. И то. Не всем. Но ему — можно.

Одна из них — уже призрак. По договору. Вторая — почти. Всё по тому же договору.

— Иди к ним и делай всё, что скажут, — шептала мать, схватив его за руку. Пальцы холодные, цепкие. — Слово в слово. Шаг в шаг.

Даниил кивал. Волновался: будто что-то сейчас определит его жизнь. Живот сводило, во рту сохло.

Окончательно добил его бойфренд матери. Громоздкий, как старая дубовая колода, фермер. Руки — коряги, спина — доска, лицо — выжженное солнцем поле с редкими морщинами-бороздами. Он не говорил. Зачем? Все и так ясно: земля, работа, мать. Он чувствовал её, как никто. Кожей, нутром, каким-то древним звериным чутьём. Улавливал вздохи, усталость, тихое отчаяние. И молча вставал стеной рядом, как будто одним своим присутствием мог прикрыть от всего.

Поэтому и соседи с ними общались крайне неохотно. Ничего, что касалось матери, делать было нельзя. Нельзя прикасаться, в том числе случайно. Нельзя долго смотреть на нее. Лучше не разговаривать с ней. Кроме дежурных фраз. И, видимо, думать тоже было нельзя.

Если отчим впадал в бешенство, а это случалось, хоть и редко, разбегались все.

Даниил познакомился с ним, когда мать забрала от бабок. Сюда, на ферму. В этот дом, пропахший хлебом, потом и навозом. И странным густым запахом мокрой собачьей шерсти, смешанным с огромной дозой парфюма. Самого агрессивного, который только можно представить. Бойфренд тогда лишь кивнул — мол, живи, коли пригнали. И больше не лез. Не воспитывал, не грузил. Просто был. Не любил и его, Данину, кровь, почему-то. Буквально — шарахался. И Даня знал: порезался — прячься. Но отчим еще и обладал очень тонким для деревенщины обонянием. Мог от мелкого пореза Дани буквально кидаться на стену. Сам был строгим веганом. Без дураков. Очень строго. И конкретно.

А сейчас поднял на Даню глаза. Медленно, тяжело. И покачал головой. Цокал языком, будто лошадь фыркала. Сочувственно. Видимо, всё было настолько плохо, что даже этот молчаливый увалень не смог промолчать. Не словами, так вот этим вот: взглядом, цоканьем, всей своей неподвижной грузной жалостью. И отвратной вонью свалявшейся шерсти.

Стало ещё хуже.

Добирался Даня долго и мучительно. Доехал. От автобусной остановки до деревни Челобитово всего ничего. Полтора километра по узкой тропинке. Меж сосен и кривых берёз. Днём просто лесная дорожка, местами заросшая мхом, протоптанная до глиняного дна. Вечером граница. Переход. Между мирами.

В деревне не был давно. С детства. Но сразу вспомнил, когда подошел. Где-то внутри он знал, как там все устроено. Значит, мать права. В нём текла та же кровь. Многие картинки из его снов таки были наяву. Все в том же детстве. Просто стерты избирательной памятью. Его счастливые моменты. И кошмары. Особенно кошмары.

Даниил шагал медленно. Чувствовал, как с каждым шагом реальность истончается. Будто старая плёнка на стекле. Первые метры ещё принадлежали привычному миру. Под ногами хрустели прошлогодние шишки, воздух пах смолой и нагретой хвоей. Обычный реденький лесок, каких сотни вокруг города. Вот только...

«Странно», — пробормотал Даниил, останавливаясь посреди тропы. В этой внезапной тишине голос прозвучал неестественно громко. Птицы не пели. Ни синиц, ни дроздов, ни даже надоедливых ворон. Будто все пернатые разом онемели или покинули эти места. Только верхушки сосен шевелились от ветра и скрипели. Точь-в-точь как старые двери в заброшенном доме.

Середина пути — граница. Тропинка внезапно сузилась до тонкой ниточки, едва различима среди мха и папоротников. Даниил наступил на серую кочку, поросшую изумрудным мхом. И замер. Рядом отчётливо виднелся свежий след. Чёткий отпечаток босой человеческой ноги, будто кто-то только что прошёл здесь. Но вокруг не было ни души. Ветер резко стих, воздух стал густым и сладким. С лёгким привкусом отвратительного металла.

«Кислородное опьянение», — попытался убедить себя Даниил, чувствуя, как учащается пульс. Но он знал: это не так. Свет странным образом мерк, хотя до заката оставались часы. Яркое и жёлтое минуту назад солнце стало тусклым пятном за плотной пеленой облаков, внезапно сгустившихся над верхушками деревьев.

Болотца-близнецы. По краям тропы появились лужи. Нет, не лужи. Чёрные бездонные глаза, следившие за каждым его движением. Вода в них была неестественно тёмной, матовой. И казалось, будто в глубине что-то шевелится. Даниил резко ускорил шаг, забормотал себе под нос: «Не смотреть. Не думать». Но периферией зрения он видел, как вода в этих «лужах» начинает подниматься. Переливаться через края. Вот уже мокрая трава захлюпала под кроссовками — а дождь не шел уж неделю.

Свет продолжал меркнуть, тени становились длиннее и гуще. Даниил оступился, наступив на что-то скользкое. Едва не упал. «А-а-а!» — вырвалось у него, когда он понял... Тропа... исчезла. Перед ним расстилалось настоящее болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на поверхности. А посреди — старая покорёженная доска. Единственный путь вперёд.

Последние метры. Даниил, стиснув зубы, шагнул на доску. Дерево жалобно прогнулось, застонало. Но выдержало. «Раз-два. Раз-два», — отсчитывал он шаги. Стараясь не думать о том, что снизу что-то булькало и шевелилось в чёрной воде. И, наконец, сухая земля под ногами. Последний поворот. Вот уже и дома виднеются.

Даниил поднял голову. Перед ним стояла деревня Челобитово. Та самая, которую он помнил. Нарочно кто-то вынул из его детства глянцевую открытку и подсунул к самым глазам. Домики яркие, будто игрушечные, с резными наличниками и плотно пригнанными брёвнами. Крепкие заборы, выкрашенные в синь и охру. Крыши то красные, то зелёные. Точно их специально раскрасили для праздника. Палисадники буйствовали «золотыми шарами». Яркие жёлтые головы качались под своим весом. А в огородах выстроились подсолнухи. Высокие, тяжёлые, с чёрными маслянистыми сердцевинами.

Но картинка продержалась всего несколько минут.

Сумрак сгущался. Вдруг всё начало рассыпаться. Края домов поплыли, заборы задрожали. И мир распался на тысячи мелких пикселей. Как изображение на экране старого телевизора перед грозой.

А когда мгла расступилась, перед ним оказалось совсем другое поселение.

И еще. Деревня была отделена от внешнего мира практически незримой, сотканной из тысячи нитей, похожих на паутинки, плотной тканой стеной. И эти нити-паутинки стеклянно поблескивали. И было ощущение, что сжимались. Подгоняли внутрь себя деревенское пространство.

Низкие покосившиеся избы, придавленные небом. Стены, поеденные жучками, с торчащей серой щеткой мха. Окна узкие, подслеповатые. Затянуты мутной плёнкой, за которой чудилось какое-то движение. Заборы кривые, сколоченные наспех из гнилых досок. Со ржавыми гвоздями, торчащими, как клыки. Ни людей, ни собак. Только ветер, сметающий сор с дорожек между домами.

И тишина. Густая, вязкая. Настолько глухая, что слышно, как где-то вдалеке, на краю деревни, монотонно брякал оторванный засов. То ли калитка болтается, то ли кто-то осторожно пробует её приоткрыть.

Даниил замер.

Это была Челобитово.

Но не из его памяти.

Ни лая собак, ни детских голосов, ни даже привычного скрипа колодезного журавля. Только покосившаяся контора с вывеской. И на ней кривыми буквами выведенное: «Добро пожаловать. Поселение образцового содержания». Последние слова слились в одно: краска потекла от дождя.

И знакомый дом. Первый номер у самой кромки деревни. Даниил не сделал и шага вперёд, то. Об этом предупреждала мать. На спине между лопатками возникла острая боль. Точно кто-то щелкнул ножницами с полукруглыми лезвиями. Тонкий порез в форме серпа тут же начал кровоточить. Цена за Переход. Даниил сжал зубы. Чувствуя, как тёплая струйка крови стекает по позвоночнику. Сделал шаг к знакомым воротам.

Деревня встретила запахом прелой соломы и старой древесины. Где-то хлопнула дверь. Но на улице по-прежнему ни души. Только редкие занавески в окнах чуть колыхались. Будто за ними кто-то стоял. Наблюдал за тем, кто пришел. Даниил дотянулся, потрогал порез на спине. Кровь уже сворачивалась. Оставался липкий след. Он глубоко вздохнул и двинулся вперёд. К дому, где его ждали.

Даниил стоял посреди избы. Не в силах шевельнуться. Это были бабки. Из детства. Жили словно в другом измерении. Дом пах не привычной деревенскою затхлостью — чем-то древним. Сушёными травами, воском и... Землёй. Свежей, будто только что выкопали из глубины. Из могилы, например.

Они узнали его сразу.

— Даняка, родненький! — завопила первая. Высокая и костлявая. С темным лицом, изрезанным морщинами глубже, чем кора старого дерева. Пальцы, холодные, узловатые... Впились в его плечи.

Вторая, маленькая, круглая, полупрозрачная, заплакала беззвучно, лишь тряся головой. Слёзы капали на пол. Оставляли странные тёмные пятна.

Они обнимали его так, будто пытались впечатать в память каждую косточку. Пахли старостью, мочёной брусникой и чем-то ещё. Горьким, лекарственным.

— Думала, не дождёмся, — шептала высокая. Голос скрипел. — Уж и ночи считали, и звёзды...

Но едва первые слёзы высохли, они засуетились, забегали по избе. Боялись, что он передумает. Даниил видел, что им страшно. Не за себя. За него. Они собирали его к отцу, как на казнь. И торопили, подталкивали к выходу, будто и здесь остаться было хуже любой участи.

— Да быстрей, быстрей, не задерживайся ни на минуту! — причитала полупрозрачная бабка, запихивая ему в руки узелок. Её пальцы дрожали, задевая его ладонь. Прикосновение было влажным, как мокрые листья.

Он пришёл по приказу матери. Ослушаться не мог. Особенно теперь, когда её словно и не было в живых.

Бабки собрали «провиант в дорогу». Так они это называли. Всё по старинному обычаю. Яйцо, сваренное вкрутую, обёрнутое в льняную тряпицу. Куриную ножку, завёрнутую в пергамент. Жир проступал жёлтыми пятнами. Ломоть ржаного хлеба такой тёмный, что почти чёрный. Огурец, пахнущий не летом, а чем-то очень местным. Всё это в вышитый платочек с причудливыми узорами. Где среди цветов проглядывали странные, не то руны, не то просто кривые стежки. Соль — в бумажном кулёчке. А как? Аккуратно сложенном так, чтобы не рассыпалась.

— Иди, Даняка, — говорили они, перебивая друг друга. — Значит, такая у тебя судьба. Ничего не поделаешь.

Высокая гладила его по голове. Её пальцы путались в волосах.

— Может, и ничего... Привыкнешь...

Круглая шептала:

— Освоишься со временем...

Их голоса сплетались в странную песню.

— Неминучее в быту земном…

— Пути провидения неисповедимы…

— Столько ты перенёс…

— Столько бед…

— А звёздочка твоя всё светит…

— Каждый вечер смотрим…

— Молимся…

— Чтоб не погасла…

Потом они замолчали, словно сговорившись. И высокая полезла под печь. Оттуда донёсся скрежет. Как гвоздём по камню. Она вытащила что-то, завернутое в серую липкую от времени ткань.

Дощечка. Дряхлая, полуистлевшая. Будто пролежала в земле лет сто. На ней — то ли выжженные, то ли выбитые буквы, стёртые до неузнаваемости. Даниил попытался разглядеть и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Буквы двигались.

Нет, это просто тень от свечи.

Затем — записка. Современная, на обычной бумаге, аккуратным почерком. Адрес.

Они могли писать нормально, когда хотели. Но всегда прикидывались деревенскими дурочками.

Из тени вышла Опка.

Она несла что-то в руках. Небольшую банку — тёмную, размером с кулак. Стекло было настолько грязным, что не разглядеть содержимое.

— Возьми, — сказала она. Голос звучал так, будто доносился из очень далёкого места. — Тоже отдашь ему.

Её глаза были сухими. Пустыми.

Мотя, что ещё недавно бесцветно клубилась у стены, теперь стояла у двери. Держась за косяк.

— Иди, — прошептала она. — Пора тебе, Даняка.

Высокая бабка вдруг закашляла. Звук был таким резким, что Даниил вздрогнул.

— Держись, — выдавила она сквозь кашель.

— Мужайся, любимка, — подхватила круглая. Голос шелестел травой.

— Должен он тебя принять, — хором прошептали они.

Опка отворачивалась. Но Даниил успел заметить, как дрожали её губы.

— К нам не ходи больше. Нечего тебе здесь делать.

Они вытолкали его на крыльцо. И стояли там, обнявшись. Как перед вечной разлукой. Слёзы текли по их морщинам, оставляли блестящие дорожки. Они терли их заскорузлыми пальцами.

Даниил перешёл обратно по той самой дощечке. Болото не задержало его. Но, пока он шёл, вокруг выли волки. Он не видел. Но слышал их слишком хорошо. Вой был совсем близко, будто звери шли за ним по пятам. А о еле видимые паутинки он несколько раз все-таки порезался. Острые они, как стеклянные осколки. И тихо звенят на ветру.

Только когда он вышел к станции, раздался тихий щелчок. Точно кто-то щёлкнул ножницами у него за спиной. Второй порез лег в пару к первому. Вместо месяца образовалась круглая луна.

Они потом долго не заживали, гноились. И даже когда, казалось, всё прошло, вдруг воспалялись снова. Как напоминание. Или клеймо.

ГЛАВА 3. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. ЧЕЛОБИТОВ-СТАРШИЙ. ЗНАКОМСТВО.

Двадцать лет назад. Россия. Курганская область. 50 км. от д. Челобитово, Шатровского района.

Даниил замер, задрав голову. Перед ним вздымалось сооружение, которого не должно было быть в этой глуши. В самом центре исторических улиц вырос золотой кристалл. Небоскрёб, сверкавший тысячами граней. Солнце было низкое даже в полдень. Играло лучами на стекле и металле. Переливались, как драгоценность в лучах софитов.

Он подошёл ближе, и здание начало менять цвет. Сначала оно было бледно-жёлтым. Словно слиток. Потом грани наливались медью. А следом становились кроваво-красными. Будто впитали закат. Ветер гудел в ажурных конструкциях. Даниилу почудилось, что кто-то трогал гигантские хрустальные бокалы. Звон едва слышный. Но проникал внутрь.

Двери открылись перед ним беззвучно. Как только Даниил шагнул внутрь здания, сразу понял —здесь его ждали. Никаких проверок, допросов, формальностей. Внутри воздух пах кедром и чем-то ещё. Холодным, очень свежим. Он сделал шаг и вдруг — головокружение: все линии здесь подчинялись какой-то неведомой логике. Полы и потолки были идеально параллельны, колонны сужались к верху с математической точностью. Даже дверные ручки врезались под одним и тем же углом. Стеклянные лифты скользили по фасаду, как капли ртути. В их гранях отражались облака. Искажённые, размноженные, попавшие в зеркальный лабиринт.

Несмотря на непогоду за окнами, внутри царила весна. Тепло исходило отовсюду: из-под пола, от стен, даже от мебели. Он позже узнал: стёкла затемнялись сами собой, но в темноте ловили каждый лучик света. Воздух был свежим. Как после грозы. С лёгким ароматом мха. Его подавали через невидимые диффузоры, как в дорогом отеле.

Даниил бродил по этажам, тщетно пытаясь найти следы обычной жизни. Провода, розетки, вентиляционные решётки. Но розетки выдвигались из столов при касании, вентиляция пряталась за декоративными панелями, а мусорные корзины уходили в ниши сами. На стенах вместо картин мерцали голограммы: северное сияние, молекулы металлов, схемы каких-то сложных механизмов.

Лифт, прозрачный, как слеза, умчал его вниз. На седьмой подземный уровень. Здесь раскинулся целый город. Сервис с роботами-механиками, спортзалы с виртуальными альпийскими видами. Даже сад с пальмами, которые должны были давно замерзнуть в Сибири. На парковке стояли машины без водителей, заряжающиеся от пола.

Через час Даниил понял главное. Здесь не было ничего случайного. Звук работал на впечатление: тишина стояла такая, словно он попал в вакуум. Свет падал так, что у всех людей кожа казалась идеальной. Даже кофе в автоматах был одной температуры — 63 градуса. Ни больше, ни меньше.

Офис?! Нет. Организм. Огромный, сложный, где служащие становились частью системы. На самом верху, за золотыми стёклами, принимались решения, менявшие судьбы. А пока кристалл сверкал кораблем пришельцев, случайно застрявшим на пути к другим мирам.

Насмотревшись, он просто подошёл к ресепшен, где за стойкой сидела девушка неземной красоты. У него на мгновение перехватило дыхание. Её глаза были слишком яркими, подсвеченными изнутри. Когда он назвал своё имя и цель визита, губы растянулись в улыбке, которая не добралась до этих странных глаз.

— Господин Челобитов вас ожидает, — произнесла она идеальным голосом.

Прежде чем Даниил успел что-то ответить, рядом материализовались двое охранников. Высокие, как баскетболисты, в идеально сидящих костюмах. Они не произнесли ни слова. Лишь молча проводили его к лифту.

Лифт оказался капсулой из матового стекла. Когда двери закрылись, у Даниила резко заложило уши. Давление менялось будто он взлетал на реактивном самолёте. Глаза слезились, в висках стучало.

«Лучше бы летел Аэрофлотом», — мелькнула мысль, пока он безуспешно пытался сглотнуть и избавиться от неприятного ощущения.

Двери открылись. Он даже не успел понять, на какой именно этаж поднялся. В просторной приёмной его встретила ещё одна женщина. И если первая казалась просто невероятно красивой, то эта... Она выглядела так, будто её собрали по частям в секретной лаборатории. Взяв всё самое совершенное.

— Господин Челобитов примет вас сейчас, — сказала она. Голос звучал как лучший в мире музыкальный инструмент.

Ему бы предложили остаться здесь навсегда? Согласился бы, не задумываясь. Всё в этом месте гипнотизировало: роскошь, граничащая с безумием; красота, переходящая в нечто пугающее; атмосфера тайны, витающая в воздухе.

Не прошло и часа, как та же совершенная женщина жестом пригласила войти в кабинет. Даниил встал, поправил воротник рубашки и сделал шаг вперёд. Навстречу тому, кто владел и управлял этим странным местом. К отцу.

Кабинет Челобитова оказался огромным. Высокие потолки терялись где-то в вышине, белые бетонные стены плавно перетекали в такую же мебель. Ощущение, будто всё здесь вырезали из одного гигантского куска мрамора. Минимализм и функциональность — ничего лишнего. Только власть, заключённая в строгие формы.

А в центре этого пространства стоял Он. Даниил Даниилович Челобитов. Босс. Тот самый современный российский предприниматель XXI века, каким его представляли в глянцевых журналах. Мужчина в самом расцвете сил, где-то между тридцатью и пятьюдесятью. По крайней мере, так казалось. С лицом, на котором читались опыт и энергия. Совершенный руководитель высшего звена.

Босс посмотрел на него. Почти бесцветные глаза уставились на Даниила с таким вниманием, что стало не по себе. В них не было ни доброты, ни злобы. Только расчёт. Холодный и безошибочный, как у компьютера.

— Так, — начал Босс. В этот момент где-то в глубине здания что-то глухо щёлкнуло, как будто сработал огромный механизм. — Расскажите мне, Даниил, как вы нашли нас?

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом дорогой кожи и металла. Где-то за спиной Босса на стене ожили голограммы — схемы, графики, цифры, мелькающие с головокружительной скоростью. Всё это место вместе со своим хозяином — как часть одной огромной безупречно работающей системы.

Даниил стоял, сжимая в потных ладонях ту самую дряхлую дощечку, которую ему вручили бабки. Босс смотрел на него сверху вниз. Не предлагал сесть. Хотя вокруг хватало кресел, похожих на произведения современного искусства. Его высокое кожаное кресло больше напоминало трон. А сам он — король, разглядывающий ничтожного подданного.

— Ну что, Новый Филиппок! Учиться пришёл? — голос Босса звучал как скрежет металла по стеклу. — Мамка поди отправила, наставила на путь истинный?

— Бабушки, — поправил Даня и почувствовал, как жар разливается по всему телу. Казалось, что покраснели даже колени под джинсами. Так сильно горела от стыда и злости кожа.

Босс не сводил с него глаз. Взгляд холодный и оценивающий, будто он рассматривал не живого человека, а вещь. Вчерашнюю газету. Или дохлую крысу на пороге.

— А мать где? — резко спросил он, переходя в наступление.

— Уехала. Далеко. Она очень больна. Ей нужны тишина и покой. — Даниил выдохнул. — Все достаточно плохо, но ей ничего не надо. Она ни о чём не просит.

— Да ну? — Босс усмехнулся, и в этой усмешке было нечто-то хищное. — Совсем ничего? Странно. Такой прожжённой хитрой лисе вдруг стало совсем ничего не надо.

Он наклонился вперёд, тень накрыла Даниила. Как крыло огромной птицы.

— Только вот сынка своего прислала, как козырную карту. Плохо ей, говоришь? Ещё бы! Все только начинается. Для неё!

Он вдруг ударил кулаком по столу. И где-то в глубине здания в ответ глухо щёлкнули какие-то механизмы.

— А ты, ты чего от меня хочешь, Даня? Зачем приехал, чего ждёшь?

Даниил пожал плечами.

Всё здесь ему чужое. Холодные стены из стекла и металла. Люди с пустыми глазами. Даже воздух, пахнущий стерильностью и деньгами. Он положил на край бесконечно длинного стола дощечку. Поставил рядом банку с тёмным содержимым. И развернулся к выходу.

— Стой! — Рёв Босса прокатился по кабинету, заставив задрожать даже стёкла в окнах. Даниил замер, точно наткнувшись на невидимую стену. — Я тебя ещё не отпускал, щенок. И ты эти мамкины штучки — захотел пришёл, захотел ушёл — мне брось. Не прокатит. Я тебе не мамка.

Босс поднялся с трона. Оказалось, что он на голову выше Даниила. Дорогие туфли, сшитые на заказ из кожи неизвестного животного, мягко зашуршали по полу. Каждый шаг был рассчитан. Как движение шахматного Короля.

— С меня точно хватит её концертов, наслушался уже, по горло сыт выходками! — Подошел так близко, что Даниил почувствовал запах его одеколона. Дорогого, но с какими-то звериными нотами. — У меня таких, как ты, полколлектива бегает, сыночков и дочек. И некоторым умные мамки ещё и были очень благодарны. Фамилию мою давали, признавали отцовство. — Он презрительно скривил губы. — Со мной в этом плане сам Илон Маск не сравнится — по части отцовства.

Рука с безупречным маникюром повисла в воздухе. То ли для рукопожатия, то ли чтобы Даниил поцеловал. Перстень.

— Ну, привет, С-с-сы-ы-ы-нок! Добро пожаловать домой! — Он пробовал «сынка» на вкус. И находил отвратительным.

Босс схватил Даниила за руку крепко. Так, что кости хрустнули.

— Может, даже и сработаемся. Хотя вряд ли. Кровь у тебя чёрная, дурная, Челобитовская. — Его глаза сузились до щелочек. — И весь род ваш — один хуже другого. Все какие-то ненормальные, помешанные на колдовстве. Надо же было по молодости, по глупости, породниться так неосторожно, связаться с этой ведьмой. И всем семейством вашим.

Он отпустил руку Даниила так, будто бросил что-то грязное.

— Ладно. Посмотрим, что из тебя выйдет. Работай, учись, старайся, не ленись. Может, на что-то и сгодишься. — Босс повернулся к окну, демонстрируя, что аудиенция окончена. — Если доживешь, конечно, до экзамена.

Даниил уже шёл к двери, когда Босс бросил ему вдогонку:

— А что, у своих старушек когда был?

— Вот, на днях.

— Да ну! — Босс непритворно изумился, в глазах мелькнуло что-то настоящее. Интерес? Беспокойство? — И как они там?

— Нормально. Живы-здоровы, — честно ответил Даниил.

Босс замер, потом резко повернулся. В комнате будто на мгновение стало темнее. И вдруг — странный скрежет когтей по покрытию.

— Иди уже, — прошипел он. — Пока я не передумал.

На огромном экране в холле, куда вышел Даниил, бежала строка: «Быть успешным предпринимателем — это не только о миллиардах на банковском счёте...»

Почему-то снова нестерпимо несло псиной.

Так Даниил оказался в Кампании. Сам пришел.

ГЛАВА 4. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД.

Кампания продолжала работать.

Обычная корпорация. Совершенно рядовая. Просто масштабы деятельности были несколько больше, чем у других. Кампания работала по стандартной схеме: находила ценные ресурсы и приобретала их. Энергоносители, полезные ископаемые, перспективные технологии — всё это представляло интерес.

Ничего сверхъестественного.

Штаб-квартира функционировала в обычном режиме. Круглосуточно. Без перерывов. Многочисленные агенты по всему миру собирали информацию о потенциально ценных объектах. Полученные данные анализировались, потом запускались стандартные процедуры: переговоры о покупке, поглощение конкурентов, устранение препятствий.

Всё как везде.

Иногда процесс проходил гладко. Иногда возникали сложности. Работа в Кампании продолжалась в обычном режиме. Очередные объекты ждали своего часа. Новые задания уже распределялись.

Всё шло по плану.

Кампания росла и развивалась. Совершенно обычными темпами. Ничего выдающегося. Просто бизнес.

Каждый день начинался одинаково. Сотрудники приходили на свои рабочие места. Проверяли почту. Изучали новые отчёты. Составляли планы.

Ничего особенного.

Отдел кадров работал в штатном режиме. Новые сотрудники проходили стандартное обучение. Опытные работники получали повышение.

Всё как положено.

Финансовый отдел вёл учёт. Бухгалтерия сводила баланс. Юридический отдел проверял документы.

Обычная рутина любой крупной организации.

Склады заполнялись приобретёнными активами. Логистика обеспечивала доставку. Технические службы поддерживали оборудование в рабочем состоянии.

Всё функционировало как часы.

Совещания проводились по графику. Презентации готовились заранее. Отчёты сдавались в срок. Никаких задержек. Никаких накладок.

Командировки оформлялись по правилам. Сотрудники получали стандартные суточные. Проживание бронировалось в обычных гостиницах. Никаких излишеств.

Охрана объектов осуществлялась по утверждённым регламентам. Системы безопасности регулярно проверялись. Все меры предосторожности соблюдались.

Закупки производились у проверенных поставщиков. Контракты заключались на выгодных условиях. Партнёрские отношения поддерживались на должном уровне.

Маркетинг проводил стандартные исследования. Аналитики составляли прогнозы. Плановики разрабатывали стратегии.

Всё как в любой другой Кампании.

IT-отдел обслуживал компьютерный парк. Техподдержка решала текущие проблемы. Программисты писали нужные программы. Обычная работа офисных сотрудников.

Стандартная Кампания. Стандартная структура. Обычные отделы. Обычные сотрудники. Ничего примечательного. Ничего выдающегося. Просто бизнес.

Некоторые активы Кампании требовали особого подхода. Не потому что они были сложными технологически или юридически. Просто их охраняли те, кого не было видно.

Иногда процесс проходил гладко. Иногда возникали сложности. Особенно когда речь шла о не совсем обычных активах. Тех, что находились под своеобразной «охраной».

Духи местности, древние сущности, хранители забытых мест — по-разному называется. В Кампании их именовали стандартно — «ГИБРИДНЫЕ АБОРИГЕНЫ». Неохотно расставались с тем, что считали своим. Не подчинялись корпоративным правилам. Не реагировали на типовые методы воздействия. Их позиция всегда проста и неизменна: «Не вы нас сюда заселили, не вам нас отсюда и прибирать».

Для таких случаев в Кампании существовал специальный отдел. Официально он числился как «Отдел контактов с гибридными аборигенами на местах разработок в полевых условиях». «Полевые переговорщики» — среди сотрудников. Где брали кандидатов? Через рекрутские агентства со специальными моделями опросников и многочисленными тестами.

Отбор в отдел проводился жёсткий. Нужны были люди с особыми способностями.

Те, кто могли видеть и реагировать на атипичное.

Те, кто понимали и принимали скрытые формы коммуникаций.

Те, кто умели договариваться с теми или тем, кто или что в принципе не хотело идти на контакт.

Обучение длилось месяцами. Кандидаты изучали традиции и верования разных народов и объединений, языки, на которых уже давно никто не говорил, методы невербальной коммуникации, техники выживания в аномальных зонах.

Даниила взяли стажёром. Подошёл идеально. Показал блестящие результаты на тестах, проявил необычные способности во время полевых испытаний. Его первое задание было простым — наблюдать и запоминать.

Работа отдела строилась по чёткому алгоритму.

Первое — разведка. Сбор информации о «хранителях».

Второе — подготовка. Выбор стратегии взаимодействия.

Третье — контакт. Непосредственные переговоры.

Четвертое — закрепление результата.

Методы варьировались в зависимости от ситуации. Иногда достаточно было правильно преподнести дар. Иногда приходилось идти на хитрость. Подстраивать «случайные» события, которые меняли расстановку сил. В редких случаях — применять силу. Но только специально подготовленными средствами.

Арсенал отдела включал старинные артефакты-посредники, специально разработанные акустические приборы, химические составы, влияющие на тонкие материи; коллекцию редких ритуальных предметов.

Каждый случай документировался. Успешные стратегии заносились в базу знаний. Провалы тщательно анализировались.

Даниил быстро освоился. Через три месяца его перевели из стажёров в младшие специалисты. Через полгода он уже самостоятельно вёл несложные переговоры.

Кампания между тем продолжала работать. Новые объекты появлялись в планах. Задачи выставлялись на совещаниях.

Всё как обычно.

Если бы Даниилу тогда сказали, что он занимается странноватыми вещами, просто пожал бы плечами. В местах, где прошло его детство и не такое бывало. И ничего. Все относились к подобным штукам как к естественному ходу событий. Принимали как должное.