ЧАСТЬ 3.

ЧАСТЬ 3.

ГЛАВА 8. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД. ПЕРВЫЙ РАЗГОВОР.

Солнце здесь ничего не останавливало. Оно врывалось в кабинет, отбрасывая косые полосы света на элегантную офисную мебель. Подчёркивало дороговизну и статус. Даня сидел, ожидая Босса. Отца. Кабинет надменный и строгий, как и сам Даниил Даниилович Челобитов-старший. Давил своим великолепием. Напоминал о дистанции, которая всегда существовала между ними. О месте каждого в этой иерархии.

Даниил работал в Корпорации, занимая скромную должность в Отделе контактов с гибридными аборигенами. Его все всегда устраивало. Никаких сближений. Отец все еще злился на мать. Держал его на расстоянии. И слава Богу! За всё его двадцатилетнее нахождение в Кампании, они вряд ли виделись один на один раз десять. Всегда по производственной необходимости.

Год выдался тяжелый. Двое близких погибли за очень короткий период. При странных обстоятельствах. Сначала Марта, потом Ежи.

Босс… Выразил формальные соболезнования, прочитал заученный текст. И тут же вернулся к работе. Только сухое, отстранённое: «Держись, Даня. Жизнь продолжается, ты должен быть сильным».

Дверь кабинета открылась. Вошёл Даниил Челобитов-старший. Босс. Сегодня он был не похож на себя. Каким Даня привык его видеть. В глазах плескалась непривычная усталость, точно его мучила бессонница. На лице пролегли тени. И то, как он знакомо прятал кисти рук, настораживало.

— Привет, Даня, — сказал он, опускаясь в кресло. — Как жизнь?

Даня знал, что этот внезапный вызов к отцу не сулит ничего хорошего. Предчувствовал.

— Я вызвал тебя, потому что должен кое-что тебе сообщить, — начал Челобитов-старший, глядя прямо в глаза. Сканировал его. — Я болен.

Даниил нахмурился. Не понимая, к чему он клонит.

— Что случилось?

— Не важно. Времени осталось немного. Оказывается, это могло случиться и со мной.

Даниил стоял у окна. Прижимался ладонями к холодному стеклу. Пытаясь удержаться в реальности, которая с каждым словом отца рушилась. Как карточный домик.

В углу кабинета что-то шевельнулось. Тень? Или…

Даниил напрягся. Ему почудилось тяжелое хриплое дыхание.

Волк?

Он оглянулся — ничего. Но запах шерсти стал резче.

В этот момент за спиной у Даниила раздался тихий влажный звук. Будто что-то облизнулось.

Он резко обернулся.

— Ты что-то слышал? — спросил он. Не в силах игнорировать это ощущение.

Отец нахмурился.

— О чём ты?

— Кажется, здесь кто-то есть…

— В кабинете, кроме нас, никого нет, — холодно ответил Челобитов. — Ты отвлекаешься.

Но Даниил не мог не отвлекаться. Он чувствовал это. Чьё-то дыхание. Тяжелое и горячее. Запах шерсти, влажной от дождя…

Весь его опыт говорил... Опасность!

— Чего ты вообще хочешь от меня? — выдохнул он. Вернулся к разговору. Но теперь его голос дрожал от напряжения.

Уголок губы Челобитово-старшего дернулся.

— Я хочу, чтобы ты, наконец, понял. Кто ты. И перестал бегать от себя.

В кабинете повисла напряженная тишина. Воздух застыл, затрудняя дыхание. Тянуло затхлым запахом мокрой собачьей шерсти. В углу будто притаился огромный зверь. Выжидающий момента.

Даниил напряженно втянул носом воздух. Отец сидел неподвижно. Его лицо — каменная маска.

Может, это игра воображения?

Но нет. Где-то за спиной послышался шорох. Едва уловимое движение. Точно кто-то осторожно переступал с лапы на лапу.

Даниил молчал. Переваривал услышанное. Не знал, что сказать. С одной стороны, он чувствовал какое-то злорадное удовлетворение. Возмездие настигло и отца. Он всегда был для него монстром. Злобным, холодным и отстраненным. Бездушный робот.

Теперь он увидел его другим. Уязвимый и беспомощный. Как обычный человек.

Ситуация складывалась трагично. Жизнь переворачивалась с ног на голову. В который раз.

— Мне жаль, — произнес Даниил, стараясь говорить искренне. В глубине противоречиво... Противоречиво...

— Не надо, — отрезал Челобитов-старший, резким жестом отмахнувшись. Как от назойливой мухи. — Не для этого звал. Я привык действовать. А не жалеть себя. От тебя я жду другого. Преданности. Я видел твое заявление. Сейчас не время.

Челобитов-старший медленно поднялся из-за стола. Хищная грация.

Тень, искаженная светом лампы, легла на стену, приняв неестественно вытянутые очертания.

— Я ухожу, — сказал он тихо. — Но не так, как ты думаешь. И перед этим мне нужно быть уверенным, что ты не подведешь.

В этот момент где-то раздался низкий хриплый вздох. Точно волк, прижавшийся к стене, готовился к прыжку. Даниил резко вскинул голову.

— Ты… Ты это слышал? — Его голос дрогнул.

Отец лишь усмехнулся.

— Воображение, сынок. У тебя всегда было слишком живое.

Отец стоял и смотрел на Даниила. Неподвижный как изваяние. Лицо Челобитова-старшего не двигалось. Холодный расчетливый блеск в глазах.

Преданности? Даниил едва сдержал горькую усмешку. После всего, что было между ними? Всех этих лет отчуждения? Он хочет преданности?

Отец даже не моргнул.

— Наследник, — повторил он. Словно это объясняло все. — Ты мой законный сын.

— Какой еще наследник? — голос Даниила дрогнул. — Ты же всегда говорил, что половина работающего коллектива — твои внебрачные отпрыски. При чем тут я? Что, закончились достойные?

Где-то за спиной послышался шорох. Даниил резко обернулся. Но снова — ничего. Отец же лишь раздраженно нахмурился. Как будто сын отвлекал от действительно важного.

— Вот именно. Внебрачные, — произнес он с ледяным спокойствием. — А ты самый что ни на есть настоящий. С твоей матерью мы были женаты. Прожили несколько счастливых лет. Пока вся родня не снесла ей башку так, что она бросила все в один миг. Украла моего законного ребенка, бежала из страны. И это в те-то времена!

Даниил почувствовал, как почва уходит из-под ног. Мать никогда не говорила. Никогда.

— Закончим на этом, — отец резко отвернулся, прерывая поток мыслей сына. — Не время для выяснения отношений. Сейчас речь идет о моей жизни.

— И что ты предлагаешь? — Даниил скрестил руки на груди. Как пытаясь защититься от удара. — Что ты хочешь от меня?

Отец медленно подошел к окну, за которым клубился серый туман.

— Ты займешь мое место. Временно. Пока я разберусь с… Некоторыми обстоятельствами.

— Какими обстоятельствами?

Но Челобитов-старший уже не слушал. Его взгляд скользнул куда-то за спину Даниила. В угол кабинета. Где тьма сгущалась плотнее обычного.

— Есть один шанс. Призрачный, один на сотни миллионов. И я хочу им воспользоваться. — Голос звучал устало. — Мне нужно попасть в Челобитово. В родовое гнездо, так сказать. И ты мне должен с этим помочь.

— У тебя целый департамент по решению подобных вопросов! — удивился Даниил. — К чему такие сложности? И что ты собираешься там найти?

Теперь он отчетливо услышал клацанье зубов.

Впервые Босс занервничал. Даниил увидел темные синие знаки на его руках. Как у матери.

— Кого, — тихо сказал отец. — Кого. Опку. Твою бабушку.

Сказал, словно выстрелил Даниилу в лицо.

Даня удивлённо посмотрел на отца. Даже брови поползли вверх от изумления. Бабушка Опка… Старая деревенская женщина, когда-то жившая в глуши. Вдали от цивилизации, в своем закрытом мире. Ходили слухи, что она цыганская колдунья. Знахарка, обладающая какими-то тайными знаниями. Способная исцелять болезни. Но отец?! Единовластный хозяин Кампании, для которой разобраться с гибридными аборигенами не представлялось труда. Да какие угодно знахари сделают все, что он захочет (если захочет), просто ища благосклонности.

А насчет Опки… Даниил был в длительной вынужденной командировке. Вернулся в Кампанию через полгода. Пришлось повозиться на месте с решением проблем. С коллаборацией. И уже дома получил все известия. О том, что она больна. И зовёт его. Звала. Полгода назад. Босс сделал всё, чтобы Даниил не смог этого узнать. Чтобы он не поехал к ней. Какие-то старые обиды. Мелкая месть. А теперь вдруг всё изменилось.

— Она умерла, — произнёс Даниил. Голос дрогнул. Он испытывал реальную боль. — В мучениях, одна. Просила меня приехать, хотела видеть. Я не приехал. Ты знаешь, почему. И что сейчас? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ты не понимаешь. — Взгляд стал отрешенным. — Там всё не так просто. Там другой мир. Другая реальность. Я не знаю, во что верю. Во что мне верить... — Метался в сомнениях. — Но я готов попробовать. Готов рискнуть. Врачи не помогут. Да и никто не поможет. А она мой последний шанс. Надежда на спасение.

— Почему я? — Даня недоумевал. — Почему ты сам не можешь туда обратиться? Попросить помощи?

— Не примут, — ответил Даниил Даниилович, вздыхая, словно у него вырвали сердце. — Я же много лет назад отрёкся от них. От неё, от всего их мира. Господи, да я же вырос на этом! В воде — водяницы, в лесу — грибницы, в доме — блудницы! Дома наших родителей стояли напротив друг друга. «Туда не ходи», «сюда не смотри», «того не ешь», «этого не пей». Нельзя. А жить-то когда?! Я молодой был, горячий. Хотел свободы. Весь мир передо мной! Я сюда хотел! К людям. Нормальным! Без всяких этих заговоров-наговоров. Без суеверий. Уже тогда Переход начал устанавливаться. Потихоньку. Помаленьку. Просто я не понимал, что происходит. А место это, проклятое, Челобитово, как колпаком накрывалось. И вот. Кампания есть, корабли бороздят моря. Самолеты летают. Целый департамент работает по этим твоим аборигенам. Другим с такими проблемами помогаем. А в эту глушь нет входа. И все. Последний, кто туда прошел и вышел — ты. Со своей дощечкой и банкой, с «Вечным оком». Спасибо. Вот. На двадцать лет хватило. А теперь все. Закончилось. Нужно еще. А нет. Сколько партий туда отправлял — бесполезно. Без всяких продвижений. Да еще и почти никто не вернулся. Вот тебе и вся история. Почти. Но с тебя хватит.

Теперь отец смотрел в окно. Тени легли на белое лицо. Казалось, череп просвечивает сквозь кожу.

— С глупости все началось, глупостью и закончилось. Из Челобитово только одна из сестер уехала. Агата. Замуж вышла за серьезного человека. Родня его давным-давно уехала из этой чертовой деревни. Мать твою родила. Вот когда я в город рванул, меня Агата с её мужем служащим приютили на первое время. Помогли. И главное, он — Даниил Даниилович Челобитов. И я — Даниил Даниилович Челобитов. В этой дрянной деревеньке у всех одна фамилия, а с именами — так уж сложилось. И все вокруг стали шептаться — династия!

А потом и в городе началось то же самое, только в другом обличии. «Бу-Бу-Бу, Челобитово, Челобитово…» Этот служащий всё добивался от Агаты чего-то, что-то нужно было ему от этого пропащего места. Покоя никому не давал, словно вытягивало из него последние соки поселение. Это потом, когда он взлетел на самый верх ни с того ни с сего, мне многое стало понятно. Что именно ему было нужно. Как Агата съездит в деревеньку, так у них прибыль. Как съездит, то чин новый у него, то ещё какие значительные блага. Словно он заключал сделки с тёмными силами. Она оттуда ему привозила такие же банки и дощечки, отчего он становился все сильнее и сильнее. Могущественнее, не вру, вот те крест, тьфу. Какой еще крест, там и церкви никогда не было. Не поверишь, в лотерею выигрывал легко! Что ни билет, то выигрыш! Удача преследовала его. Только Агата всё печальней и печальней становилась. Понимала, чем всё это закончится. А он вдруг научно-исследовательский институт возглавил, который постепенно в какую-то мутную контору превратили. И не в одну. Во множество мутных контор. Тогда она совсем поникла, сломалась. Стала говорить, что уйдет от него. К другому.

И ездить к сестрам отказалась. Боялась чего-то. Чувствовала приближение беды. Предвидела. Какие были скандалы! Какие ссоры! Он давил на неё. Заставлял подчиниться. А она не сдавалась, стояла на своём. Потом поехала. И всё. Ни Агаты, ни племянницы её, Опкиной дочери. Точно их никогда и не было. Растворились в воздухе, исчезли бесследно. Опка этого не простила. Видела его насквозь. Больше служащему так не везло. Отвернулась удача. Он пытался и сам справляться. Без Агаты. Да куда там. Все начало рушиться. Дочь их выросла, красотка. Мать твоя, гордость моя. Любил я её, очень. Женился, ты родился. Постепенно тесть все свои права и обязанности по конторам мне передал. Поставил во главе Империи. Заметь, истерзанной, обескровленной, разрушающейся империи. Я тоже хотел удачи. Я же всегда был одним из них! Я — Челобитов! И я же женился на их девке! А они! Всегда держались, как будто я быдло, отброс, примак! Обманул несчастную девочку, обобрал, обрюхатил! А я имел право на всё. Им же, деревенским, не надо было ничего! А мне надо и тогда, и сейчас! Я же работал как раб, имел право! Она была моей женой! Ну, не мне, ей бы отдали то, что полагалось! Тебе, ради тебя бы отдали!!! Нет! Никогда. Ни за что.

Босс тяжело зашелся сухим хриплым кашлем. Задыхался. Жилы на шее вздулись. Как канаты. Лицо налилось краснотой, сосуды в глазах полопались. Он пытался выдохнуть. И не мог.

Наконец приступ закончился. Теперь дышал мелко. С открытым ртом. С посиневшими губами. Будто рыба, выброшенная на берег.

— Хорошо, — произнес Даня, глядя на отца с состраданием. Но без особого доверия. — Я попробую. Но ничего не обещаю. Не уверен, что это сработает.

Босс хрипло захохотал, закаркал. Отплевываясь и сипя. Из темного угла ему вторил еле слышный рык.

— Подожди, не всё ещё. Исповедуюсь. Как перед смертью.

А ведь Даниил уже слышал эту историю. Давно. В детстве. Как и много других историй. От Моти. Младшей из пяти сестер.

ГЛАВА 9. ДЕТСТВО. МОТЯ РАССКАЗЫВАЕТ.

— Один ты у нас на всех, Даняка, так уж вышло, — вздыхала Мотя.

В её глазах, потускневших от времени, мелькнуло что-то давнее, тёплое. Она сидела, сгорбившись. Пальцами узловатыми, измождёнными. Теребила край фартука. Будто в этой потрёпанной ткани была зашита вся её жизнь.

— Я так и осталась в девушках. Одна-одинёшенька.

Слова текли, как старая песня. Печальная, знакомая до боли. Заговорила снова.

— Был у меня жених…

Губы дрогнули. Она зажмурилась, и на миг перед ней встал он. Высокий, сильный. С улыбкой, от которой сердце замирало.

— Красавец мужчина. Усатый, кудрявый, широкоплечий. Глаз не отвести. Подхватит меня на руки, закружит... Прижмёт к себе, словно пушинку...

Она даже закачалась слегка. Снова чувствовала его руки. Тёплые и твёрдые.

— Любил он меня. Берёг. А я его любила. До безумия.

Она умолкла. Глотая ком, вставший в горле.

— Он ещё только собирался ко мне прийти, повести на гулянку, а я уже знала. Чувствовала. Ждала.

Тень пробежала по лицу. Глаза пустые.

— Ушёл он в армию. И не вернулся.

Словно выдох. Она развела руками.

Жест бессилия, с которым прожила полвека.

— Словно в воду канул. Пропал. Сколько запросов я написала. Сколько слёз выплакала.

Она провела ладонью по щеке. Стирала невидимые следы.

— Куда только не обращалась, ответ один. «Нет его. И всё. Ищите, где хотите».

Голос стал тише. Она стеснялась, что услышат. Другие.

— Ко мне потом многие сватались. Женихи приходили. Я ж мастерица была. На вес золота. Тогда это ценилось. Сейчас никому не нужно стало.

Она горько усмехнулась. Пальцы, покрытые морщинами и шрамами от иголок, разжала.

— Кружево плела. Шила. Вышивала… Всё умела. Всё могла.

Она замолчала. Будто вспоминала что-то. Глаза на миг блеснули.

— И пела хорошо. Говорят, как соловей заливалась. Заслушаться можно было. Многим нравилась. Глаз не могли отвести.

Потухли глаза. Губы дрогнули. Сама вздохнула.

— А я… Своего усатого забыть не смогла. Всё ждала. Надеялась, что вернётся. А потом закрутилось. Понеслось. Не до того стало. Совсем другие заботы появились. А он так и не вернулся.

Махнула рукой, точно отгоняя призраков. Сидела, сгорбившись. И время вокруг неё остановилось.

А потом добавила шёпотом. Боялась, что услышат даже стены.

— У Опки другая беда случилась.

Голос старухи трепетал, как осиновый лист на ветру. В углу лампа коптила, отбрасывая на стены прыгающие тени. Пальцы сжимают край платка. Губы подрагивают. Как будто и сейчас, спустя полвека, стыд жжёт.

— Полюбила она человека женатого. Не устояла. Это и сейчас ничего хорошего, а тогда…

Она замолкла. Вслушивалась в вой ветра.

— Тогда просто страшно было. Какие слухи ходили... Что ей, бедной, пришлось выдержать.

Глаза её снова мутные.

— Двое деток у неё умерли. Один некрещёным. Не успели крестить-то. Церкви у нас и не было никогда. А зимы тогда стояли страшные.

Руки сами сложились в крестное знамение. Привычка, въевшаяся в плоть, хоть и уверяла, что жили без Бога.

Горькая усмешка.

— А последнюю девочку, Вареньку, уж так мы берегли.

Голос её внезапно потеплел. Нежный. Она словно гладила ребёнка по голове...

— Бабушка твоя, Агата, с рук её не спускала. Словно заговорённая.

Старуха сощурилась. Она словно вглядывалась в прошлое...

— Они даже похожи были. Как две капли воды. Обе беленькие, кудрявые, с ямочками на щёчках. Словно ангелы.

Пальцы чертили в воздухе силуэты.

— А Опка… Чернявая, как галка. Совсем не похожа. Видишь ли…

Она понизала голос, хотя в доме кроме них ни души.

— Опкина мать была цыганка. Наш батянька её из города привёз.

Шёпот едва слышный.

— Вот только не стало её. И батянька на нашей маменьке женился.

Глаза блестели в полумраке.

— И мы… Остальные четыре сестры… Уже их совместные дети. Но все — одна кровь. Так вот. Все и принимали Вареньку за дочку Агаты.

Вздохнула. Поправила платок. Губы скривились в горькой улыбке.

— Опка даже сердилась иногда… Ревновала.

Вдруг — резкий стук в трубе.

Оба вздрогнули. Старуха сморщилась, будто что-то неприятное вспомнила.

Махала рукой.

— Потом… В деревню приехал городской специалист. Родня у него дальняя у нас жила. Что-то они тут строить собирались — большой завод или фабрику. Поездили-поездили… Да и бросили.

Плюнула в угол. Привычка, от которой не могла отучиться.

— Передумали. Решили строить в другом месте.

Голос её жестче.

— А вот Агату специалист высмотрел. Приметил себе. И в город её увёз. Не поверишь, какое совпадение. Звали того специалиста — Челобитов Даниил Даниилович. Поженились, маму твою родили. Всё как положено, — рассказывала Мотя.

В избе пахло дымом и сушёной мятой.

— Приехала Агата нас повидать. Приехала одна. Без мужа. Долго они с Опкой шептались. Что-то Агата доказывала. Опка сердилась и ругалась. Ни до чего не договорились, только поссорились. Наговорили друг другу гадостей. Как враги... Два дня не разговаривали друг с другом, как чужие, — продолжала Мотя. — А Варенька так переживала, так огорчалась, плакала по ночам. Что Опка, скрипя сердцем, первая мириться стала.

Она замолчала, потом нехотя добавила:

— Пообещала, что Вареньку с Агатой в город отпустит. В цирк развлечься. Ведь наши-то здесь кроме леса да речки ничего не видели. Не знали, что такое городская жизнь. Не хотелось Опке слово сдержать, тяжело было расставаться с Варенькой. Но пришлось.

Она выдохнула. Словно выпустила из груди что-то тяжёлое.

— Приехала за Агатой машина. Шикарная.

Глаза Моти расширились. Словно она снова видела тот блеск.

— Такую и не видели тут никогда — вся блестит. А за рулём наш, Челобитовский парнишка. Дом его родителей напротив нашего стоял.

Она замолчала, вслушиваясь в тишину.

— Он совсем недавно решил в город податься. У Агатиного мужа и работал. Вот стояли две наши девочки у лакового бока. Красивые, весёлые, смеющиеся. Ждут. Что-то хорошее у них должно быть.

Голос снова тихий, как шёпот.

— И Опка рядом, как чёрная ворона, нахохленная стоит. Мрачная и печальная.

Она подражала Опке. Горбила плечи.

— Монистом своим клацает, отгоняет чего. Уехали они, счастливые. А к вечеру водитель приполз обратно. Еле живой. Весь в крови и грязи.

Тень пробежала по её лицу. Последние слова вылетели:

— Слетела машина с дороги, не справился с управлением. Упала в самую топь, в болото, в бездну. Пока деревенские туда добрались, в город сообщили… Пока приехала помощь. В общем, не нашли никого.

Теперь голос стал глухим, точно доносился из-под земли.

— Словно и не было их там. Растворились в воздухе. Ни живых, ни мёртвых. Всё болото перерыли, безрезультатно. Городской-то сильно по Агате убивался. Горевал, что осиротел, говорил, что с дочерью вдвоем остался.

Мотя скривила губы, будто пробуя на вкус это слово. В её голосе прозвучала горькая ирония.

— Солдаты искали на болоте, лесники, егеря прочесали каждый куст. Но всё тщетно. Нет их. Как сквозь землю провалились. Машину вытащили... А женщин не нашли.

Она развела руками. Глаза стеклянные, неподвижные.

Бессилие. Отчаяние.

— Только... Говорят, в машине нашли волчью тушу. С выколотыми глазами. И вырванным сердцем.

Мотя нервно оглянулась. Боялась, что подслушают.

— И разговоры эти велели прекратить. Не бередить народ, не сеять панику.

Она усмехнулась сухо, безрадостно.

— А Опка… Она рассудком помутилась. Лишилась разума. Каждый день ходила на болото, всё искала, звала Вареньку и Агату. Шарила по болоту до изнеможения, как одержимая. Думали, сама утопится от горя. Но к зиме её отпускать стало, немного успокоилась.

Пальцы Моти разжались. Выпустила невидимую нить.

— Только не разговаривала долго, потеряла дар речи. А как заговорила, сказала, что договорилась она. Нашла выход. С кем договорилась?.. О чём?..

Мотя пожала плечами.

— И расспрашивать не стали. Муж сделал могилу Агате. Пустую, на городском кладбище.

Скривила губы.

— Отдал ей последний долг.

Пауза.

— А Опка... Категорически отказалась. Воспротивилась этому.

Глаза Моти сверкнули.

— Пока, говорит, тела нет, никаких могил и памятников. Ждать буду. Найдутся они.

Махнула рукой.

— Ну, что ж, ей видней. Так и решили, не стали спорить. Видишь, Даня, там фото в рамочке на стене висит? — Она указала на пожелтевший снимок. — Это мы... Пятеро сестёр. Молодые и красивые.

Голос её потеплел.

— Вот я... Вон с серьгами и монистами — Опка...

Пальцы дрожали, когда она водила по воздуху, показывая.

— Вот Агата... Красивая, хохочет, ямочки на щеках... Чистый ангел. А это Нина и Тося. Нина вышла замуж, уехала в Азию с мужем. — Мотя усмехнулась. — Мы о ней ничего не знаем. — Она понизила голос. — Муж у неё был... Важный человек. По иностранным делам. Одно слово — шпион.

Пауза.

— Тосю убили на войне...

Глаза наполнились слезами.

— А мы... Так вот и живём. Каждая по-своему, как можем.

ГЛАВА 10. НАШЕ ВРЕМЯ. Ч 2. ИСПОВЕДЬ.

Босс опять зашелся в кашле. Долго пытался отдышаться.

— Знаешь ты или нет, — начал он, откашлявшись. Готовился произнести нечто такое, что давно уже лежало на сердце камнем. — Есть в Кампании одно скрытое отделение. Самое что ни на есть тихое. Под самым полом. И занималось оно всегда одним-единственным — этим самым Переходом. Деревней Челобитово. За всё время существования... — Он многозначительно поднял палец. Палец этот казался необычайно важным теперь. — Состав там полностью сменился раз десять. Как минимум! Потери, сынок, невосполнимые. Сплошные невосполнимые потери.

Он помолчал. Дал этим словам просочиться в сознание. Как пролитому на скатерть красному вину.

— И Марта… — голос дрогнул. Но Босс овладел собой. — Марта, когда вы с ней всё… Ну, расплевались… Она сама, добровольно, изъявила желание работать там. Сама! Поехать в те места. Никто не неволил, не заставлял. Могла и отказаться. Могла сказать нет. Но она, надо признать, отчаянная была. Авантюристка по натуре. И несчастная, чёрт возьми! Точно нарочно искала приключений на свою… Ну, ты понял… Чтобы забыть. О чём-то. Или о ком-то… — он горько усмехнулся. — Видимо, такие уж мы, Даниилы Челобитовы. Породы дикой. Делаем женщин несчастными. Это у нас, видно, в крови сидит.

Он отхлебнул из стакана. Поставил со стуком.

— А про богатства-то эти… Про немыслимые сокровища в тех краях… Ох, сколько сплетен ходило! И не сосчитать. Легенды рассказывали, будто там золотое дно. Точно стоит только руку протянуть. Думаю, она и решила: найду сокровища и заживу в своё удовольствие. Не буду ни от кого зависеть. Она ведь и уходить хотела, из Кампании уволиться. Будто что-то тут её тяготило. Мне… Мне докладывали.

Отец посмотрел на Даниила исподлобья, оценивая эффект. В глазах плескалось что-то липкое и удовлетворенное.

— Поэтому, когда я ей предложил, в личной беседе, присмотреться к тем местам, провести небольшие исследовательские работы, послушать, что люди говорят, она согласилась. А то, что тебе не сказала…

Он развёл руками. И в жесте была какая-то деланная, почти актёрская беспомощность.

— Так это, сынок, уже ваши личные дела. Я тут при чём? Я работодатель. Ни больше ни меньше. У меня с ней сугубо деловые отношения. Были.

Он помолчал. Дал это усвоить.

— А дружок твой, Ежи, за ней понесся. Уж не знаю, из каких таких соображений. Вернее... — Он тяжело вздохнул. Вздох был полон скорби. Настолько фальшивой, что от неё тошнило. — Знаю. Это ты, лопушок, всё по-правильному: дружба, честь... А она ведь давным-давно трахалась с твоим Ежи. Да-да!

Он повысил голос, видя, как белело, а затем багровело лицо сына. Как в глазах застывала сначала непонимание, а потом дикая животная боль.

— И это мне тоже докладывали. И заметь, я опять не полез разнимать вас, учить. Не моё это дело. Думаю, Ежи хотел сам докопаться, что там произошло. Ну, я и не стал мешать. Пусть ищет. Вот он и докопался. Нашёл. Смерть свою.

Он откинулся на спинку кресла. Лицо выражало теперь нескрываемое отвращение.

— Противно было смотреть, как они из тебя, моего сына, дурака делали. В открытую. А ты и рад. Веришь, как последний лох. Честно, даже жаль было смотреть, как ты с этим... Её ребёнком возишься. Нянчишься. Словно он твой.

Многозначительная пауза. Он вглядывался в Даниила. Наслаждался каждым мгновением его агонии.

— Хотя, кто его знает... Гены, они такая штука. Может, он и вправду чей-то... Родной. Только уж явно не нашего рода. Посмотри на него. Ничего нашего в нём нет. Ни одной черты. И Даниилом его называть она ведь категорически отказалась. Не подошло ей наше имя.

Даниил поднял на него глаза. Лицо горело, как от десятка пощёчин. Внутри всё рухнуло.

Осколки воспоминаний. Улыбка Марты. Хлопок Ежи по плечу. Её счастливое лицо, когда держала на руках маленького Матвея.

Впивались в самое нутро. Причиняли физическую боль. Горло сжал спазм. Он сглотнул ком, такой горький, что аж запершило.

Весь мир сузился до этого кабинета, до ухмыляющегося отца, до оглушающего гула в ушах. Он хотел закричать, врезать, сбежать. Но тело было ватным, пригвождённым к креслу.

Он опустил голову, уставившись в стол. Глаза горели.

Ну уж нет. Не перед ним. Никогда перед ним.

Прошла минута. Другая. Тишину резало лишь его собственное тяжёлое, сдавленное дыхание.

И тогда он поднял взгляд. Глаза влажные, красные от лопнувших сосудов. Но в них ни капитуляции, ни мольбы. Только пустота и какая-то ледяная отчаянная решимость.

— А волки-то вокруг… — проговорил он с усилием.

В углу кабинета опять послышался скрежет, резкое, короткое повизгивание.

— При чём здесь волки?

— Волки?

Отец пожевал губами, избегая прямого взгляда.

— Это не волки, Даня. Это такие… Сущности. Охрана. Много бы мы не наработали, особенно в твоём отделе. Гибридном-то, со всеми этими… тварями на полставки. Если бы не были заключены договорённости с кинокефалами. С песьеглавцами, проще говоря. Сам святой Христофор — слыхал, поди, о таком? В некоторых вариантах православной иконографии, особенно у старообрядцев, изображался с головой собаки. Был, говорят, красавец, но попросил у Бога обличье безобразное, чтобы избежать соблазнов. Да, это противоречит некоторым… правилам. И даже нарушает закон. Но… — Он развёл руками. — Что поделать? С нами, знаешь ли, не по законам работают. Особенно твои, гибридные. А невидимыми они могут быть долго. Только вот звуки издают. Скребутся, повизгивают. Никуда от этого не денешься. А когда уж пасть в крови… Всё. Конец невидимости. Пока снова не проголодаются. Такая уж у них натура. Цена нашего спокойствия. И молчания.

— Постой, погоди… — Мысли метались, словно испуганные птицы в тесной клетке, не находя выхода. — Если бы договор был, оформленный, по факту… Я бы знал. Не могло такого быть. Столько лет, все допуски у меня есть, я бы видел…

Отец стоял к нему спиной. Уставился в мутное стекло, за которым копошился вечерний город. Утонувший в рыжем свете фонарей и собственной лжи.

— Это было давно, — проговорил он. Не оборачивался. Голос плоский, безжизненный. Точно он читал давно заученный никому не нужный доклад. — Очень давно. И никакого фактического документального свидетельства не осталось. Да какая, в сущности, разница? Я согласился принять на себя ответственность. И совершил для этого… Процедуру. Инициацию –— назовем это так. Мне передали… Тушу. Песьеглавца. Я вынул то, что должен был вынуть.

Тут он медленно, очень медленно повернулся. Лицо серое, изможденное. А глаза — сухие, злые, сверкающие каким-то внутренним холодным огнем.

— После того... — Он продолжил. Каждое слово падало, как камень. — Как отдал кинокефалам тех, кто был им… Нужнее, чем мне. Теперь вот, подкармливаю иногда. А они мне верны. Как никто и никогда не был.

Даниил почувствовал, как комната поплыла у него перед глазами. Голова раскалывалась от боли. В висках стучало. Дышать стало нечем. Воздух словно загустел, превратился в тягучую смолистую массу. Сердце колотилось где-то в горле. Бешено, неровно. Предвещая худшее.

— Песьеглавцы... — Голос хриплый. Чужой, надтреснутый тон... Он заставил себя говорить ровно. — Ты сказал, они… Реагируют на кровь. На родственную кровь. Это правда?

Отец смотрел на него с нескрываемым интересом. Как учёный на удачный эксперимент. Уголок рта дрогнул в намёке на улыбку. Он видел боль. Видел, как рухнул мир его сына. Видел, что тот, стиснув зубы, продолжает идти вперёд сквозь эту боль. Возможно, в этом Босс даже узнавал себя.

— В подробностях не знаю, – ответил он наконец, размягчив голос. Сделав почти сочувственным. Игра продолжалась. — Древние механизмы. Инстинкты. Они стерегут что-то. Что-то очень важное. И чужая кровь… Особенно кровь того рода, что их когда-то призвал… Для них как сигнал. Как вызов. Почему спрашиваешь?

Даниил не ответил. Он просто сидел. Сжимал под столом кулаки так, что ногти впивались в ладони. И слушал, заставляя свой разум работать сквозь кошмар. Он теперь в нём жил.

— Подожди, не всё ещё, — голос отца стал глухим, уставшим. Будто он выговаривал слова, ворочая камни на дне собственной души. — Ты должен знать. Исповедуюсь. Как перед смертью.

Он замолчал. Глядел в стену. Но видел не её, а то давнее выжженное в памяти поле.

— Жили мы с твоей матерью... хорошо. Я её обожал. Ты родился — я был счастлив. Но грызли меня мысли, Даня, как черви под корой. Планы были большие, грандиозные, а средств… средств не хватало. И удачи, что ли. Удачи, которая есть у других, а у меня будто кто-то её вёдрами вычерпывал. Стал я уговаривать жену. Чтобы она, по старой крови, как Агата когда-то тестю, привезла от бабок этих… штук непонятных. Силу дающих. Удачу. Денег.

Он горько усмехнулся. И звук был похож на сухой треск.

— И что ты думаешь? Она ни в какую. Нет, да и всё. Словно не о деньгах, а о жизни её просил. Не поверишь — на коленях стоял. Ноги ей целовал. Не как мужчина, а как последний раб. Просил о тебе подумать, о твоём будущем. «Для Дани, для сына!» — кричал я ей. И... Сломал. Поехали.

Отец провёл рукой по лицу, смахивая невидимую влагу.

— Думали, быстро доедем, обернёмся за день. Ан нет, судьба, видно, распорядилась иначе. Заблудились в трёх соснах, будто нас кто-то специально водил по кругу. Лес вокруг стал густым, тёмным, незнакомым. Стволы кривые, в муках застыли. Мы тогда вдрызг разругались. Она не любила оставлять тебя надолго. Ты для неё всегда был главным сокровищем. А не эти, мои дурацкие планы... Заехали вообще в какую-то глухомань, в самую чащу. Кругом горы каких-то камней гигантских навалены, что твои пирамиды Египта. Стоят, молчат, немые стражи. Давят своим молчанием. Газа прямо… Остановился я, вышел из машины покурить, успокоиться. Достала меня женушка своими криками. Смотрю — огонёк. В двух шагах, меж камней, будто свечка в склепе. Пошёл на свет. А там, на самом высоком камне, знакомые мне по рассказам вещицы нашлись. Банка стоит, грязная, мерзкая на вид. Будто из-под земли её выкопали. А под неё дощечка подложена, со знаками. Взял я всё, спрятал за пазуху. Вроде как украл. Вернулся в машину. Ничего говорить не стал: зачем? Думал, дома покажу, объясню. Может, обрадуется.

Он замолк. Дыхание тяжёлое. Как перед приступом.

— Выкрутились как-то, на дорогу вырулили. Ну, думаю, ладно. Буду считать, они мне отдали. Немножко. Чуть-чуть. Мы же молодые, нам надо! Если ещё удастся выпросить… Вечерело уже. Солнце клонилось, и тени от деревьев стали длинными-предлинными. Цепкими, как щупальца. И вот тут пошло все не так.

Глаза его расширились... В них вспыхнул отблеск того давнего ужаса.

— На безлюдной дороге, вдруг откуда ни возьмись… Баба. Чудо, как хороша. В белом платье до пят, и в руках у неё серп. Дорога, ночь на носу... Какие бабы, с какими такими серпами?! Стоит, будто из тумана возникла. Я сигналю — ноль внимания. А потом как побежит! Навстречу. Прямо на машину бросилась. Сумасшедшая! Я по тормозам, но поздно было. Слишком. Удар… И тишина.

Отец зажмурился. Пальцы впились в колени.

— И не помню больше ничего. Провал. Точно кто-то кусок памяти вырезал. Глаза открыл — лежу на земле. Холодной. Как лёд. Рубаха рядом валяется, вся в крови, а надо мной… Птица. Огромная, страшная, нездешняя. На огромную кукушку похожа, только половина перьев синяя. И клюв жуткий, а когти железные. Лапищей своей мне на грудь наступила и давит, давит. Рёбра трещат. Пытается раздавить, как орех. И клювом своим тянется к лицу, к глазам. Вырвать их хочет! Всё ближе, ближе. Я чувствовал её смрад. Гнилой, слащавый. Хотел кричать, а не могу, воздуха не хватает. Меня словно парализовало. Хотел спихнуть лапу птичью, а она тяжёлая, каменная. Руки-ноги не слушаются. Как чужие. Понял я — конец. Всё. И тут — слышу, мать твоя кричит. Голос, как из другого мира: «Оставь Даню, оставь его!»

Он замолчал. В тишине офиса лишь его прерывистое дыхание и чавкающие влажные звуки. Из темного угла.

— А птица к ней обернулась. И говорит голосом не своим, не птичьим — древним, полным безразличия и власти: «Не приходи сюда больше. И не проси ничего. Нет тут для тебя больше никакого наследия. Кончилось».

Отскочила эта чума от меня. Словно я гадюкой прикинулся. Да еще и лапу свою костяную о щебень вытерла. Точно я не человек, а прах смердящий. Меня такая злость взяла. Белая, слепая. Что жилы на висках вздулись. Приподнялся я, весь избитый, кровь с губ солёной струйкой течёт. А в голове одна мысль: что будет, то будет. Подыхать, так с музыкой.

Говорю ей, тихо так, с хрипотцой, но каждое слово — гвоздь в её вечность: «Сдохнешь же, падаль, одна сдохнешь. Подавись своими чудесами. И богатствами твоими, которые на костях да на детских слезах стоят». Голос крепчал, переходил в рёв. В нем и боль, и вся накипевшая за годы унижений ярость. «А места эти ваши, благодатные, спалю дотла! Останутся одни головешки да пепел! А потом, чтоб и трава не росла, солью засыплю и мазутом вонючим залью! Все вы, нечисть поганая, или отравитесь, или сгорите!»

Дышу тяжело, как кузнечный мех, а из меня всё лезет... Вся горечь, что копилась, пока я пробивался, а они, чистенькие, из своего болота на меня смотрели.

«Чертово, — говорю, — вы племя проклятое! Своих всех угробили, ни корня не оставили. Ни счастья не дали никому! И нас, пришлых, раздавили, не дали пожить по-человечески!»

«Справедливости, — кричу, — хочу! Жаль, нет на вас управы! Никто не сможет мне помочь семью сохранить, прокормить! Никто не даст мне исполнить всё, что задумал!»

И тут меня понесло. В глазах потемнело. Я увидел не тёмный лес, а свой золотой сон. Ради которого всё и затеял. «Для слабых создать защиту! — голос срывался. — Накормить всех голодных! Слёзы сирот вытереть! Спасти всех, кто просит лично у меня! Да милую мою, законную, спасти! И сынка нашего, единственного среди вас, падали, живого наследника!»

«Сдохну, — говорю, — здесь! И пусть это место навсегда памятником вашей злобы станет! Позавидовали вы мне! Моему простому человеческому счастью! Дитю позавидовали, что есть и будет! У вас-то не выжил ни один, сожрали вы своё чудо, а теперь и меня убиваете!»

Она птицей-то отскочила, а потом смотрю — уже не птица. Стоит сестра бабки твоей, Опка. Та самая, у которой девчонка в болоте пропала. Стоит и смотрит на меня. А ночь кругом, тишина гробовая, только моё сердце колотится. Говорит она хриплым, глухим голосом: «Всего я тебя вижу. Врёшь ты всё. Делал ты страшное и будешь делать. Не верю ни одному твоему слову».

Помолчала, и тишина тяжелее камня была.

«В одном ты прав. Ты отец нашего общего мальчика. Муж, законный, нашей девочки. Может, и сделаешь чего со своей головой ущербной. Может, даже и спасешься».

Повернулась к матери твоей, что стояла бледная, как смерть. Спрашивает, а голос у неё страшный, без единой ноты тепла: «А ты-то сама ему веришь? Если он обманет всех, тебе, как жене, ответ с ним держать. Так же, как он, ответишь. И если ты детёныша, и вправду нашего единственного наследника, с собой поведешь, и будет он жить и смотреть, как вы всякое неправильное творите, то будет он за ваши грехи наказан. Казнён страшной казнью. Готова ли ты поклясться за своего мужа, имея все знания?»

И стоит моя кукушка безголовая, трясётся вся. А глаза горят, как у затравленной волчицы. Волосы растрёпаны, ногой в грязь топнула.

«Верю! — кричит. И голос режет ночь, как стекло. — Люблю больше жизни и верю!»

Вдруг откуда-то жаром понесло. Сухим пустынным ветром. И будто полоса света ярче солнца прорезала тьму, ослепив на миг. И мимо нас по этой пустынной дороге старец прошел. В белых хитро вышитых одеждах, с бородой, что сияла, как лён на морозе. А вокруг головы у него, не поверишь, не венец, а сияние живое. Как хвост павлиний. Из шестнадцати глаз состоит. Глаза те смотрели на всё и сразу. Неподвижные, как у мертвой рыбы, с бельмами мутными. И ничего в них не отражалось. Ни звёзд, ни нашего ужаса. И рта как бы и нет. Слеплено лицо навсегда в безмолвном приговоре.

Остановился, развернулся к нам. Руки поднял и встал как весы. Руками воздух измеряет, будто взвешивает невидимые гири наших душ. Кивнул сам себе. Решение принял. На Опку махнул, мол, отстань, нечистая. Дело не твоё. Та и растаяла в воздухе. Будто и не было.

Ко мне повернулся. Не поверишь, простёр ладонь в мою сторону. Не для удара. И как будто меня сквозь сито просеял. Вся боль ушла, синяки, ссадины. Точно их сдуло. Я заново родился в тот же миг. В том же теле, но просветленный. Исчез старец. И свет исчез. Опять темнота кругом.

Я встал. Машина стоит. Целая. Как мы только с дороги слетели? Руки-ноги целы. Только в душе пустота, как всё выжгли калёным железом. Пора было убираться оттуда. Завёл. Тарахтит мотор. Звук знакомый, успокаивающий. Поехали. А за спиной осталась ночь и тот приговор, что был вынесен без единого слова. Понял — прощенья мне не будет. Никогда.

Страшно стало. И от страха этого я свалял дурака. Последнего в своей жизни. Смотрю на твою мать, а она сидит, не дышит. Побледнела так, что краше в гроб кладут. Глаза пустые. В себя не приходит.

Говорю ей ласково так. Успокаиваю: «Не бойся, любимка моя. Мы не так уж и беззащитны. И не так бедны, как думаешь». Пошарил рукой под сиденьем, нащупал холодный металл. Достал банку. Ту самую — грязную. Показываю ей. «Вот, смотри. Наш козырь».

А она как шарахнется от меня к дверце. Будто змею принёс. Губы у неё посинели. Глаза — в пол-лица. Одни белки. Мне бы, Даня, заткнуться в тот миг. Осёкся бы и заткнулся. А я — нет. Не остановился. В этом себя до сих пор виню. Каждый день. Каждую ночь. Вывалил на неё свою самую чёрную грязную тайну.

Рассказал ей, как вскрыл того самого Песьеглавца. Как положено, на глазах их Альфы. Должен был по наказу твоего деда глаза его да сердце отнести. Ему. Тестю. Не отнёс. Не закопал. Я их… Даня… Съел. Сырыми. С кровью. Чтобы сила перешла ко мне. Чтобы они, твари поганые, меня признали. И признали. Не сразу. Нет. Месяцы я потом с постели не вставал. Бредил, кровью харкал. Но к тому времени, как эти события происходили, они уже все были со мной. Слушались. От этого и удача мне требовалась, чтобы их прокормить. Сила-то чужая, голодная.

А она сидит, смотрит на меня во все свои огромные глазищи и спрашивает…

Даниил теперь тоже смотрел на отца во все глаза. Не мигая. Даже клацанье зубов из углов и противный звук капающей на пол слюны — всё отступило. Перестало существовать.

Только лицо отца, искажённое мукой воспоминаний.

— И… Кого же ты им отдал? Из своих? — еле ворочая языком, спросил Даниил. Голос его стал тихим и чужим.

Отец горько усмехнулся. Беззвучно, одними губами:

— Ты прямо как она. В одно и то же слово. Зачем спрашиваешь, если и так всё понял? Молод я был. Глуп, слеп. Хотел всё и сразу. Сейчас, может, уже и не сделал бы так. Не посмел. А тогда… Пришлось. Двух зайцев, понимаешь ли, одним выстрелом. И конкурента убрал, и новых союзников прикормил. А Альфе все равно было с кем под договор идти.

Он замолк. В глазах плескалось что-то тёмное. Нечеловеческое почти.

— И вот, опустила она голову, волосы на лицо упали. Тихо так, шёпотом, говорит: «Теперь внимательно за руками смотри. Руки, что берут то, что им не принадлежит, отвалятся первыми. А про кинекифалов… Так ведь тебе придётся регулярно их кормить. Теми, кто тебе не чужой. Кто следующий?»

Я на неё цыкнул. Зашипел, чтобы не болтала лишнего. Помнила, при ком она находится. Кто в доме хозяин. Молчи, мол, и всё. Доехали до города, мать к тебе, в наш дом побежала. А я в больничку поехал. Нехорошо мне стало, скрутило всего. Сердце колотилось, прям выпрыгивало. Голова раскалывалась. Думал, на час.

Когда вернулся, ни её, ни тебя уже не было. Окно в твоей детской вынесено. И все в крови вокруг... Словно вас и не существовало вовсе. Точно всё это: и она, и ты — один большой светлый сон. Исчезли. Растворились в воздухе. Без следа, без объяснений. Только твоя маленькая машинка под кроватью валялась.

И слышал: Альфа исчез. С тех пор его в наших краях не видел и не слышал никто. Для кинекифалов это и неважно. Вот когда договор будут передавать далее, он появится. У них это чётко.

На груди у меня, прямо над сердцем, ожог глубокий оказался. Точно кто-то раскалённой печатью прижёг. Печатью Каина. Заживал долго. Гноился, мучил меня. Всё напоминал, что дурак я последний. Связался с грязными колдовскими делами, да ещё и цену настоящую не узнал сперва. Как будто на Руси мало мест заговоренных. И девки есть краше, и приданого побогаче будет. А в тех местах, знаю, несколько дней спустя лесной пожар бушевал. Страшный. Неконтролируемый. Говорят, торф горел, болота же сплошные. Но мне и самому ехать туда не хотелось. Меня что-то отталкивало, назад тянуло невидимой рукой. Боялся я. И рассказывать некому было. Кому такое, сынок, расскажешь? Примут за сумасшедшего, в психушку упрячут. А у меня уже дела были. Солидные. И Песьеглавцы за спиной стояли. Молчаливые. Верные. Голодные.

Мать твою я больше не видел. Никогда. Так и не узнал, что с ней случилось. Где она. Жива ли. Словно земля поглотила. Или её у меня просто… Отняли. Потом ты приехал. Вырос, возмужал. Стал мне интересен. Единственная ниточка, связывающая меня с тем, что когда-то было жизнью.

Только со встречи той, с глазастым стариком, с этой птицей адской… Меня как будто золотым перстом отметили. Наградили и прокляли одновременно. Сила пошла. Необъяснимая. Всё, к чему я прикасался, давало дикие доходы. Развивалось как бешеное, даже без усилий с моей стороны. Как кто-то вёл за руку, подталкивал в спину, расстилал дорожку к успеху. Везло во всём. Невероятно. До одури. Конкуренты лопались, чиновники сами шли навстречу. Деньги текли рекой.

Врать не буду — кайфовал. Много раз был доволен до слёз. Горд собой. Наслаждался успехом, силой. Спасали меня. Многократно. В ситуациях, где и помыслить не мог, что выживу, — отходил с мелкими царапинами. Как будто невидимая стена меня прикрывала. Не Бог, нет. Что-то другое.

Церквей, да, строил много. Купола золотил, иконостасы заказывал. Жертвовал мешки денег на сирот, на больных. Искренне пытался, понимаешь? Искупить. Может, они там, наверху, зачтут. И в деревне Челобитово хотел поставить. Помню же, там раньше даже место было выделено и отгорожено. А вдруг с самого верха приходит ответ — нет. Ни в коем случае. Запрет. Табу. Отступил.

А вот счастлив не был. Ни разу. Ни на секунду. Как будто способность эту во мне вырезали тем самым серпом. И не любил больше. Точно мать твоя сердце у меня унесла. Баб было — море. Все пустые, корявые, ненужные. Да, детей мне нарожали — вагон. Не хотел ни видеть, ни общаться. Вкуса не было. Наслаждения не могу испытать. Радости. Только работа. Пустота, как в склепе. И страх.

Спать без света не могу до сих пор. Боюсь темноты. Как ребёнок. В ней что-то шевелится. Подходит, дышит... Кошмары… Не то слово. Не сны. Это они приходят. Напоминают. О долге. О цене. Смотрят на меня шестнадцатью бельмами. Молчат. И ждут.

Вот, собственно, вся моя история. Не геройская, как ты видишь. Дурацкая и пошлая. История идиота, который хотел слишком многого и не рассчитал сил. Получил всё и потерял всё. Теперь ты знаешь. Всё, Даня, — закончил босс. Он поднял на сына воспаленные глаза. В них — какая-то странная смесь. Надежда, усталость. И давно окаменевшая жестокость. — Такая уж моя история. Вся правда. Ну, что? Поможешь мне? Родня, как-никак. Не чужие люди. А уж о том, чтобы ты занял подобающее место в жизни… И в Кампании… Я позабочусь. Озолотишься. Пару себе найдешь достойную. Какие твои годы? И дети еще будут. Твои. Челобитовские. Забудешь все, как страшный сон. По рукам?

И он протянул руку. Странную, неестественную. Искривленную, с синими набухшими жгутами чего-то, лишь отдаленно напоминающего вены. Жутко выпирающими прямо из-под кожи.

Даниил не двинулся с места. Он медленно поднялся. Точно очнулся от тяжелого удушающего сна. Ему с трудом удалось разомкнуть спекшиеся губы. Рот был сухим. Точно его и в самом деле зашили наглухо.

— Нет, — выдохнул он, глядя прямо в глаза отцу. Взгляд пуст. Ни гнева. Ни страха. Лишь ледяное всепоглощающее отчуждение.

Он не сказал больше ни слова. Развернулся. И получил в спину. Ещё.

— Не удивлен. И правильно, что этих двух, Марту и Ежи твоих, кинекифалы сожрали. Хоть чем-то пригодились. И заодно перестали семью позорить. Туда и дорога. И тебе. Вместе с ними.

Даниил вышел из кабинета. Не оборачиваясь. Шаг тверд, но внутри все дрожало и рушилось. Прочь. Прочь отсюда. От этого запаха лжи и тления. От этих стен, видевших слишком много.

Далеко. Навсегда.

Дверь за ним захлопнулась, похоронив в тишине кабинета последние остатки чего-то, что когда-то могло стать семьей. Возможно.

ГЛАВА 11. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ГОРОД.

Дверь кабинета Босса закрылась за Даниилом с оглушительным хлопком, будто крышка гроба, навеки замкнувшись над всем его прошлым. И всё, что было раньше — эти бессонные ночи, мелкое противное честолюбие, унизительная жажда доказать что-то отцу — всё это осталось там. За спиной. Обиды не было. Совсем. Вместо неё накатило странное, почти необъяснимое чувство облегчения. Точно с плеч сбросил непосильный груз, который тащил, сам того не замечая, всю свою жизнь.

Он зашёл в свой офис. Крошечный, убогий, жалкий по сравнению с отцовскими хоромами, но за эти годы ставший своим. Окинул взглядом знакомые стены, заляпанный кофе стол, запылённые полки. Прощался. Взял старый, видавший виды ноутбук. Единственное, что было по-настоящему его. Свидетель жизни. Положил на стол пропуск. Блестящую пластиковую карточку. Почувствовал, как ставит этим жестом жирную окончательную точку.

Выйдя из здания Кампании, он зажмурился от непривычно яркого солнца. Сделал глубокий вдох. Воздух, не отравленный кондиционерами и страхом, показался ему пьянящим. Чудесным. Он улыбнулся. Впервые за долгое время. Вкус свободы. Той самой, о которой он почти забыл.

Подошёл к своей машине, старенькому «Фольксвагену Гольфу» — верному и потрёпанному товарищу. Сел за руль. Бежать. Как можно дальше от этого города. Кампании. Умирающего Босса. Всего прогнившего насквозь мира. Нужно было найти Опку. Отыскать в той глуши, где она пропала. А вдруг она спасёт? Всех. Как умела. Раньше.

Даниил выехал на трассу, вдавив педаль газа в пол. Пытался вырвать с корнем сам асфальт из-под колёс. Городской пейзаж за окном отступал. Расплылся грязными мазками и начал медленно таять в зеркале заднего вида. Уменьшаясь, как дурной сон, от которого невозможно проснуться. Он мчался, пытаясь убежать не столько от возможных преследователей, сколько от самого себя. И хаоса в своей голове.

Мысли бились, как злобная стая голодных тварей. Рвали в клочья душу.

Марта и Ежи. Ещё при нём. Смеялись вместе с ним. А потом… И без него. За его спиной. Жена и лучший друг. Та и другой — единственные. Каждое прикосновение, улыбка, которую он считал искренней... Теперь удар. Всё ложь. Прошлая жизнь, счастье оказались грязным липким фарсом.

Он сглотнул, стиснув зубы до хруста. Руки на руле побелели в судорожной хватке.

В чём он теперь ещё должен усомниться? Абсолютно во всём. Даже в…

Мысль — ядовитая, чёрная проскользнула в сознании, отравляя его. Матвей. Сын. Его кровь. Маленький мальчик… Не его?

— Нет!

Он крикнул это вслух в грохот мотора и свист ветра. Голос сорвался в хрип. Слёзы, наконец, вырвались наружу. Жгучие и яростные. Он смахивал их тыльной стороной ладони, не снижая скорости.

Что бы там ни было. Что бы ни нашептывал этот ядовитый голос в его голове. Сына он не отдаст. Никому. И никогда. Матвей — его. Плоть и кровь. Единственное, что осталось чистым и настоящим в этом мире грязи и предательства. Его крепость, причина дышать.

Но тут же, как из-под земли, вырастала другая мысль. Холодная и отчётливая. Голосом его отца: «Подкармливал. Чем, интересно? Глазами и сердцами? Тех, кто был недостаточно предан».

Вдруг затошнило. Он резко свернул на обочину, выскочил из машины и упал на колени в колючую придорожную траву. Тело выкручивал сухой мучительный спазм. Не от скорости и усталости. От осознания всей этой чудовищной неподъёмной мерзости.

«Зачем? — билось в такт пульсу в висках. — Зачем это обилие страшной грязной информации о двух покойниках? Сломать окончательно? Отнять всё, даже память, право скорбеть? Чтобы остался абсолютно пустым, готовым для какой-то новой дикой цели?»

Поднял голову. В лицо ударил холодный ветер. Где-то вдали гремел гром, предвещая грозу. Даниил медленно поднялся, опираясь на холодный бок машины. Трясло. Но внутри сквозь боль, рвоту, невыносимую тяжесть, пробивалось одно-единственное чувство. Ясное и острое, как лезвие.

Он не позволит им это сделать. Ни мертвецам, ни живым. Он найдёт ответы. Не для того, чтобы оправдать кого бы то ни было. А понять, ради чего они его предали. Чтобы защитить единственное, что осталось. Матвея. Хотя бы его.

Даниил заметил не сразу. Они появились словно из ниоткуда. Два тёмных солидных внедорожника, возникшие в зеркале. Мрачные предзнаменования. Они не приближались. Не пытались обогнать. Просто висели на хвосте. Неотступно и спокойно. С какой-то даже ленивой уверенностью. Даня почувствовал холодок под лопатками. Это была охота. За тем, кто для песьеглавцев имел большее значение, чем для отца. Замечательно.

Он вжал педаль газа в пол, надеясь на скорость и свой опыт. Сколько пришлось освоить за годы работы с неизведанным! Но внедорожники не отставали. Они шли за ним, как тени. Не прячась и не напрягаясь. На трассе было не скрыться. Это он понял сразу.

Оставалось одно — уйти в лес, свернуть с дороги. Там, среди чащи, можно было затеряться, выиграть время. Даня резко, почти на грани срыва в штопор, вывернул руль и рванул на проселочную бетонку. Машину затрясло. Подбрасывало на ухабах, но он не сбавлял ходу. Не жалел ни машину, ни себя. Понимал, что это единственный шанс. Возможность вырваться из капкана, что уже начал сжиматься.

Дорога, и без того тощая и убогая, вскоре окончательно испортилась. Превратилась сперва в разбитую грунтовку. Потом в едва заметную колею, утопающую в холодной хляби. Затем и вовсе в звериную тропу, заросшую колючим кустарником и молодым осинником. Даня понимал: его старенький «Гольф», верный товарищ, долго не выдержит такой лихой пытки. Сейчас он развалится на части. Как карточный домик. Похоронив под своими обломками последние надежды.

В ответ на его мрачные мысли двигатель кашлянул, захрипел, злобно чихнул чёрным дымом и затих. Выдохся. Окончательно и бесповоротно. Даня в ярости дёргал ключ зажигания, но стартер лишь беспомощно и тоскливо взвывал впустую. В это самое мгновение сзади, с тихим шипением тормозов, замерли два тёмных внедорожника. Аккуратно перегородив дорогу назад. Бежать стало некуда.

Из машин, не спеша, просочившись из самой тьмы, вышли несколько мужчин в идеально сидящих чёрных костюмах. Ну, конечно... «Люди в чёрном». Куда же без них? Лица спокойны и пусты, а движения точны и выверены.

Схватив с заднего сиденья свой старый потрёпанный ноутбук, Даня распахнул дверь и рванул прочь. В спасительную чащу леса. Он бежал, не разбирая дороги. Как безумец, гонимый самим адом. Корни деревьев норовили цапнуть его. Цепкие ветки хлестали по лицу. Оставались на коже тонкие горящие кровяные полосы. Он не чувствовал боли. Лишь леденящий ужас, сжимавший горло. И дикое, животное желание выжить.

Тут он почуял их. Услышал. Сначала это был едва уловимый звук. Не то тяжёлое дыхание, не то приглушённое повизгивание, доносящееся откуда-то сбоку. Прямо из самой гущи. Потом в нос ударил резкий тошнотворный запах. Смесь мокрой шерсти, прели и чего-то медного сладковатого. Сердце бешено заколотилось.

Они были здесь. Не только люди в костюмах. Прозрачные, но ощутимые кожей, эти… Сущности. Охранники — невидимое войско Кампании. Те самые, о которых с таким холодным спокойствием говорил его отец. Любители глаз и свежевырванных сердец. Они шли рядом, не доступные зрению, но оттого лишь ещё более жуткие. Слышался их мерный топот, не совпадающий с шагом людей. Хриплое прерывистое пыхтение. Они играли с ним. Гнали, направляя в нужную сторону. Точно стая гончих, загоняющая зверя.

Сквозь частокол стволов вдруг мелькнул просвет. Небольшая заброшенная на вид автобусная станция. За ней тянулся лес, переходящий в топкую гиблую болотину. Но там виднелась дорога, а значит — люди, машины, шанс затеряться, раствориться в толпе. Это был его единственный, последний шанс на спасение.

Собрав всю свою волю, остатки сил, Даня рванулся вперёд. К этому призрачному спасению. Он бежал. И за спиной, в кромешной тьме леса, слышались тяжёлое победное урчание и довольный визг. Охота подходила к концу.

Он не стал задерживаться у станции. Все было напрасно. Она оказалась заброшенной и разрушающейся. Никаких людей и машин. Но впереди, как заноза в памяти, сидело знание о другом пути. О Переходе. Том самом, что уже однажды спас их с матерью. Вот только темнело. А чавкающе-скулящие звуки были совсем близко. За спиной.

Сердце выстукивало в висках один-единственный приказ: беги туда.

Он свернул с едва заметной тропинки. Ему уже подсказывала не логика, а что-то глубокое, почти забытое. Мышечная память, обоняние, смутный образ матери. Его прошлый Переход. Двадцать лет назад.

Первый шаг по знакомой дороге отозвался странным эхом. Воздух, только что наполненный криками погони, вдруг застыл. Пение птиц оборвалось на полутоне, точно кто-то выключил звук. Под ногами ещё хрустели прошлогодние шишки. Пахло смолой и хвоей, но была уже не та живая чаща. Только бутафория, декорация, которая вот-вот должна была рухнуть.

Он шёл. И с каждым шагом привычная реальность истончалась. Как старая плёнка на стекле, сквозь которую проступает совсем иная картина. Свет мерк. Хотя до заката были часы. Солнце стало блеклым пятном за внезапно набежавшей пеленой облаков. Тропинка, ещё недавно такая отчётливая, начала расплываться. А потом сужаться до тонкой ниточки. Едва заметной среди внезапно пышно разросшегося мха и папоротников.

Воздух с противным привкусом медного купороса на языке. Он больше не обманывал себя мыслями про «кислородное опьянение». Он знал. Это был запах границы. Запах самого Перехода. Безразличного. Затягивающего. Ожидающего свою жертву.

По краям тропы застыли чёрные бездонные лужицы. Матовые, как глаза слепого великана. Они следили за каждым его движением. Периферией зрения ему мерещилось, что в их тёмной глубине что-то шевелится. Вода вот-вот перельётся через край и потянет за собой липкими холодными щупальцами. Он шёл, не глядя по сторонам, стиснув зубы, повторяя про себя: «Не смотреть. Не думать. Вперёд».

И вот она — последняя преграда. Болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на чёрной поверхности. И посреди — старая, покорёженная, знакомая до чертиков доска. Единственный путь.

Раздался тот самый, навсегда врезавшийся в память, тихий щелчок. И на спине, под лопаткой, жгучей болью отозвался старый шрам. Метка в форме полумесяца. Псы позади завыли в унисон. То ли от ярости, то ли от триумфа.

Он ступил на доску. Дерево жалобно прогнулось, застонало под его весом. Точь-в-точь как тогда, в детстве и юности. Снизу донеслось бульканье, шевеление в чёрной маслянистой воде. Он шёл, не дыша. А мир позади, из которого он бежал, начинал рассыпаться. Сворачиваться. Будто киноплёнка в огне.

Он делал последние шаги. Навстречу тому месту, где серая искажённая сказка его прошлого должна была снова превратиться в цветную. Даниил молился об этом.

Навстречу спасению или проклятию. Он уже не знал, какая между ними разница.