ЧАСТЬ 4.

ГЛАВА 12. НАШЕ ВРЕМЯ. ПЕРЕХОД.
Мелкая дрянь легко перескакивала с кочки на кочку, словно танцуя на поверхности трясины. Она приближалась стремительно, глазки её вспыхивали в ночи маленькими хищными огоньками, отражая тусклый свет звёзд. Будто кто-то рассыпал по болоту осколки разбитого зеркала. По самой мшаре зверюга неслась, не снижая скорости, не проваливаясь, точно была частью этого болота – его порождением. Шерсть на её спине топорщилась, слипаясь от жижи. Из пасти капала густая слюна, оставляя за собой едкий тлеющий след.
Одной кроссовкой Даниил всё-таки черпанул болотной жижи. Холод пронзил ногу, как ледяная игла, сковал движения, впился в кожу. Бежать стало скользко, мерзко и очень противно. Каждый шаг отдавался хлюпаньем. Б олото смеялось, затягивая его глубже.
«Да, спортивные навыки уже не те», — с нарастающим беспокойством подумал Даниил. Вот раньше он был – ого-го! Мог 20 километров пробежать как ветер. Мог бы обогнать эту тварь, уйти в сторону. Но сейчас ноги предательски подкашивались, а в груди кололо, точно кто-то вонзил туда ржавый гвоздь. Адреналин хлестал в кровь, подгоняя вперёд, но страх уже настигал, обволакивал.
До деревеньки оставалось всего ничего. Ещё немного, и он будет в безопасности. В тепле, у печки. Дома, где пахнет сушёной мятой и чистыми крахмальными полотенцами. Вокруг, даже ночью, местность была узнаваемой. Вот тот кривой вяз, будто склонившийся старик. Вон поваленное молнией дерево, чёрное, как обугленный скелет. А вот камень, на котором он любил сидеть в детстве и мечтать. Грустный был мальчик, мечтательный. Всё ждал, что из леса выйдет кто-то и скажет: «Ты не отсюда. Ты особенный». И иногда приходили. Хтони. Только мама никогда не приезжала.
Мяукнуло совсем рядом, жутко. Даниил от неожиданности вздрогнул, сердце ёкнуло. Да откуда здесь кошки?! Их не было тут никогда. Только вороны, крысы, да те твари, о которых в деревне говорили шёпотом.
Собравшись с духом, Даниил прыгнул с разбега с кочки на кочку. Но расчёт оказался неверным, он не попал. Оказался в холодной пахнущей могилой жиже. Даниил сдуру заколотил ногами и руками, пытаясь удержаться на поверхности. Оказалось, что и на дно не опустишься. Нету дна, только бесконечная пустота. Затягивающая, как пасть.
Одна из кочек крякнула недовольно, зашевелилась, вставая и пыхтя, пробуждаясь от векового сна. Кочка?! Даниил в ужасе замер. Она явно живая!
Кочка, оказавшаяся чем-то большим и недовольным, вытолкнула Даниила из жижи, как нерадивого жука-пловца. Пальцы больше похожие на корни старых деревьев, обвили его тело, выдернув из трясины с таким звуком, как отрывают пластырь от кожи.
«Вот! Вот! Сейчас начнётся!» — обречённо подумал Даниил.
— Чего бродишь по ночам, шатун?! — сипло прогундосила кочка-не-кочка, а болотный одноглазый громила-разрушитель Верлиока. Голос у него низкий, утробный как из самой земли шёл, пробираясь сквозь пласты ила и времени.
— К бабушкам приехал, — пропищал тоненьким голоском Даниил, опасливо оглядываясь. Мелкая дрянь, не сводя с него хищного взгляда, сидела у кромки болота, злобно ощерив острые зубки.
— К бабушкам?! — возмутилась кочка-не-кочка. — А когда тебя звали, приезжай? Надо помочь, беда у нас. Плохо всё. С Опкой плохо. Что от тебя передавали?! Коллаборация у тебя?! Потом позже приедешь?! И не приехал, забыл, значит?! Вот и калабаракайся сам! Со всякой шушерой, понимаешь ли, занят он…
Зверюга визгнула, топнув когтистой лапкой по жиже. Так сильно, что брызги болотной воды полетели во все стороны, окропив Даню с головы до ног. Он понял, что сейчас начнётся настоящий кошмар. Его внезапное желание навестить бабушек вполне может стоить ему жизни. Причём здесь и сейчас.
— О, как?! — неодобрительно крякнул старый Верлиока, местный грязевой одноглазый великан. — Понаехали, развели свои порядки. Коллаборацию им подавай. Чумы на вас нет, горе луковичное.
Верлиока расправил свои огромные плечи и выпрямился во весь немалый рост. Старый болотный житель с одним глазом, горящим в темноте, мог напугать кого угодно. Даже днём. Харкнул смачно. И бесёнок, не готовый к прямому попаданию снаряда, полетел кубарем в кусты. Жалобно и обиженно визжа.
Бам! И Даниил – на твёрдой земле. Верлиока одним мощным рывком выбросил его из трясины на сухое.
— Шуруй давай, к бабкам! — прорычал Верлиока. Голос его прокатился по болоту, как громовая волна, заставляя трястись камыши и осоку. — А то я тебя, сопляка, сам дотащу. Да не так, как ты хочешь! На шест посажу и понесу перед собой. Пусть все видят, кто тут по ночам шастает, где не надо! К бабкам он приехал! Спохватился.
Даниил попятился, но Верлиока уже разошёлся:
— Коллаборация! — фыркнул он, и из единственного глаза брызнула болотная жижа, как слеза ярости. — Ты знаешь, сколько вас таких понаехало? С телефонами, с ноутбуками, с «ой, я тут на выходные»? А потом – бац! – и в деревне то корову найдут высосанную, то ребёнка в трясине. А вы все: «Мы не при делах! Мы в городе были!». Да я вас, гадов, по запаху узнаю! Вы все одним дерьмом мазаны! Чем вправду от вас воняет-то так?! Что за новинка парфюма?! Комариные сиськи на спирту?!
Он плюнул под ноги Даниилу. Плевок с шипением прожёг мох. Оставив после себя дымящуюся ямку.
— Вот Опка… — Верлиока вдруг понизил голос, и в нём зазвучало что-то похожее на скорбь. — Дура баба, сердобольная. Тебя как кутенка золотого вырастила! А ты? Шнырь за матерью своей неблагодарной! Уж как она тебя ждала, как ждала! Все глаза проглядела, высохла совсем, как ивовый прутик! Да где там, коллаборация! А эти чудики? Пускала их, грешных, в дом, поила чаем с малиной. А они? Ей что сделали? Говоришь, не ты? Да все вы одинаковые! Приезжаете, глаза в пол, бормочите: «Мы учёные, мы фольклор собираем». А ночью – хвать бабку за горло! Да я бы вас…
Он внезапно схватил себя за голову. Боясь, что она сейчас взорвётся от злости.
— Ладно! — рявкнул Верлиока. — Иди. Но Опки-то нет уже. Забрали. А Мотя там, при деле, при договоре. При исполнении. Тоже поди, ждет тебя, ненаглядную любимку. Вырастили на свою бедовую голову. Иди, проводят тебя.
Он повернулся, собираясь уйти, но вдруг остановился и бросил через плечо:
— И передай ей от меня: пусть готовится. Скоро придёт Он. И тогда хоть коллаборируй, хоть в космос улетай — не спасётесь. Да осторожней, чудило, совсем эти нити стеклопаутинные все исполосовали. Сжимаются, чертовы косицы, заплели все кругом. Молодняк режется, страдает, смотреть страшно. Ограждальщики!
С этими словами Верлиока шлёпнулся обратно в трясину, оставив после себя лишь пузыри на поверхности. А Даниил стоял, чувствуя, как болотный холод намертво впился в его кости.
Весь в жиже, без очков и ноутбука (ну потерял в суматохе), с оборванным ремнём, но крепко сжимающий свой рюкзачок, Даниил похромал к деревне. Ноги, как ватные, отказывались слушаться, но он упорно шёл вперёд. На спине, между лопаток, горел очередной надрез – полумесяц, пара капель крови катились вдоль позвоночника. Плата за Переход оставалась стабильной. И на этом спасибо. Луны не было, темнота вокруг стояла такая, что глаз выколи. Но Даниил знал дорогу. Он вырос здесь, в этих местах. Тьма не пугала его.
Рядом в траве что-то хлюпало и шуршало, но совсем не страшно. Он знал, что это правнук Верлиоки оберегает от незваных гостей.
У околицы невидимый провожатый ухнул по-совиному, хрустнул в высокой траве и пропал. Даниил знал, что дальше он пойдет один. Но не боялся. Нечего уже.
Ночью в деревне всегда темно. Дома с заколоченными окнами казались призраками, затерянными и забытыми. Калитку не надо было открывать. Она давно висела на одной петле в полуразрушенной конструкции ворот. Когда-то крепкий забор лежал на земле, напоминая о былой мощи и порядке. Полупровалившееся крыльцо, ведущие от ворот к нему трухлявые деревянные дорожки, прогнившие от времени и дождей. Гнутая ржавая лопата у наклонившейся стены, одинокий чугунок на штакетнике, ограждающем огуречник. Всё здесь дышало запустением и смертью.
Скрип открывающейся двери громко прозвучал в ночной тишине. В таком мраке, даже если кто-то и стоял в дверном проёме, ничего было не видно. Данил ужасно устал. Ноги буквально не держали его больше. Нос распух и был забит соплями. Болотная грязь местами начала подсыхать и шелушиться.
— Мотя! — тихо позвал он.
На крыльце зажёгся огонёк.
ГЛАВА 13. НАШЕ ВРЕМЯ. ДАНИИЛ И ДЕРЕВНЯ.
Даниил проснулся как от толчка. Пахло шаньгами. Этот запах, тёплый, сладковатый, с едва уловимой кислинкой, был для Дани запахом детства. Запахом безусловной бабушкиной любви. Даня обожал эти пышные деревенские плюшки. Сверху покрытые хрустящей золотистой коркой запекшейся сметаны. Мотя пекла их много, щедро, от души. Она никогда не жалела сметаны для своего любимого внука, хотя жили они очень скромно. Она пекла их столько, что шаньги не помещались ни в одну чашку, ни на один противень. Мотя складывала их горкой в эмалированный тазик со сколом по краю. Бережно закрывала большим льняным полотенцем, вышитым крестиком. Потом оставляла «отдыхать» на столе. Даниил никогда не видел сам процесс стряпанья. Бабушка колдовала над тестом ночью, в тишине и полумраке, когда он крепко спал. Когда же просыпался, тазик уже был полон, печка теплая, а по избе разливался этот неповторимый аромат.
В сенях, на лавке, всегда стояли две или три трёхлитровые банки молока. Свежего, парного, ещё тёплого. Горлышки банок аккуратно завязаны белоснежной марлей, сложенной в несколько слоёв, чтобы не попала ни пылинка, ни мошка. А сверху, для верности, закрыты пластиковыми крышками. Это молоко Даниил пил с шаньгами. Божественный союз.
В зале ярко светило солнце. Оно проникало сквозь маленькие стеклышки окон и играло пятнами света на старых скрипучих половых досках. Эти пятна двигались медленно, плавно, как живые существа, создавая на полу причудливые узоры. Даниил всё вокруг узнавал. Каждую мелочь. Два длинненьких половичка, сотканных из разноцветных лоскутков, тянулись вдоль стен. Один кругленький пушистый половичок лежал у входа, приглашая войти и почувствовать тепло жилища.
Толстый самотканый коврик с изображением оленей и медведей висел на стене над кованой кроватью с большими завитыми спинками. Он однажды в детстве, лет в пять, каким-то образом свинтил шишечку, шарик. Не помнил, как. За что был нещадно бит полотенцем и изгнан на полати в горницу, без шаньги и молока, до самого вечера.
Наверху, за задернутой выцветшей занавеской, тоже было ничего. Таинственно, но страшновато. К тому же, там иногда пробегал здоровый рыжий усатый таракан, как истинный хозяин этих мест. Что-то трещало и падало в печи, наверное, духи шалили. Зато в холодные дни неплохо было прижаться к нагретому кирпичному боку печи, закрыть глаза и мечтать, представляя себя героем сказок и приключений.
Иногда приходил мокрый замерзший лесной кот, обожравшись Мотиной сметаной и плюшками. Он, охая и постанывая, с трудом залезал к Даньке на полати. В полусне, то засыпая, то просыпаясь, бормотал свои бесконечные песенки, понятные только ему одному. Даниил гладил мягкую шерсть и слушал его урчание, чувствуя себя в полной безопасности.
Даниил поднялся. Тёплые, отполированные временем доски под ногами привычно скрипнули, приветствуя его пробуждение. Скрип был частью утреннего ритуала. Одежда висела на спинке кровати, чистая и даже отглаженная, словно кто-то невидимый заботливо приготовил её для него. Носки кроссовок, его верных спутников в настоящем путешествии, аккуратно выглядывали из-под кровати. Им вернули первоначальный вид.
Большой окованный серый сундук стоял на своем месте, между печкой-голландкой и кованой кроватью. Сундук хранил в себе тайны, воспоминания и самые сокровенные мечты.
Три окна смотрели в разные стороны, открывая взору разные виды деревенской жизни. Одно из них всегда было забрано плотно закрытыми ставнями. Защищавшими помещение от палящего солнца или пронизывающего ветра, а может, и от дурных глаз. Белоснежный тюль особенно плотно драпировал проём этого окна, создавая ощущение уединенности и покоя.
Все те же побеленные стены, сохранившие отпечатки прожитых лет. Под потолком, без излишеств, всяких там абажуров, которые Мотя считала баловством, была лампочка Ильича. На одной из стен по-прежнему висела грубо сколоченная самодельная рамка с выцветшими фотографиями. Рамка окрашена самим Даниилом в жизнерадостный ярко-голубой цвет. На одной из сторон в краске засохла щетинка от кисточки – детская шалость, которую так и не успели исправить. Все руки не доходили отодрать эту волосинку. Много разных дел было у маленьких мальчиков, забот. Вот только радио, кажется, давно уже не играло.
Даниил вышел в горницу. Русская печь, занимавшая добрую половину комнаты, излучала тепло и спокойствие. Полати, узкие и высокие, тянулись вдоль стены. Две широкие скамьи, обитые грубой тканью, приглашали присесть и отдохнуть. Топчанчик с наброшенным соломенным тюфяком удобный для дневного сна. Ходики в виде кошачьей морды с гирьками тикали на стене, отсчитывая время, бегущее вперёд.
Маленькие окошки выходили на одну сторону, но в комнате всегда стоял полумрак. Свет не проникал, даже днём. В палисаднике, прямо перед окнами, росла старая корявая черемуха, закрывая оконце надежней, чем все шторы мира. Ни один лучик солнца не мог пробиться сквозь густые ветви этого дерева.
У окошек стоял маленький кухонный столик с двумя ловкими табуретками. Угол, что у печи, был отделен белой тканевой занавеской от самого потолка до пола. Этот угол назывался Чистой – сакральное место. Святая святых. Там месили тесто, сеяли муку, стряпали шаньги, пекли хлеб, готовили еду.
Заходить за эту занавеску мужчинам не полагалось. Как и посторонним женщинам с непокрытой головой и, тем более, котам. Им туда был вход воспрещён. Ничего там нельзя было брать и, тем более, выносить. Даже в страшном сне Даниил не посмел бы ослушаться этого неписаного закона. Не просто место – святилище.
— Моть! — позвал Даниил, обращаясь к бабушке. Голос прозвучал тихо и почтительно, нарушая тишину, установившуюся в доме. Ждал ответа, хотел услышать знакомый голос, который согреет сердце.
Протиснулся через низкую узкую дверь в сени, согнувшись в три погибели. Заглянул в кладовочку. Нащупал в темноте засов, отодвинул его, вышел на крыльцо. Остановился, ослепленный солнцем. И здесь всё было знакомо до боли в сердце, каждый кусочек.
Только исчезли стайки для скотины, ранее стоявшие во дворе. Нет кур, которые шустро бегали по двору, выискивая зерно. И пары гусей, которые вечно гоготали под крыльцом, охраняя вход в дом.
Зато на каждой ступеньке крыльца по-прежнему стояли беленные известкой горшки с геранью, белой и красной. Вперемешку. Цветы ухожены, политы и благоухали. И тополь, мощный одинокий воин, возвышался за пустыми огородами, гордо вознося к небу ветви со всеми своими вороньими гнёздами и орущими жильцами. Казалось, время здесь остановилось, замерло. Оставив всё таким, каким оно было много лет назад.
— Моть! — неуверенно позвал Даниил, испытывая странное чувство. — Чего ты…
Молодой человек вернулся в дом, здорово стукнувшись головой о низкий дверной проём. Сколько же шишек он набил в детстве, когда несся со всех ног домой? Со всей дури бился о притолоку. Бабушки всегда ругались, но не всерьез.
Мотя не отзывалась, хотя дом был закрыт на засов изнутри. При имеющихся обстоятельствах это не казалось таким уж удивительным. В сенях отгорожена маленькая кладовочка. Там, на полках, стоял разнобой глиняных горшков и плошек с непонятными снадобьями, банками с травами. Объемная коробка со свечами всех размеров и цветов, холщовые мешочки с травяными смесями. Пучки множества растений, развешанные в несколько ярусов. Пахло лесом и пылью, колдовством и древними заговорами. На верхней полке, в дальнем углу, так и стоял паучий домик. Вырезанный из сучка заботливыми детскими руками. Явно жителей в нём хватало. Пауки чувствовали себя здесь вольготно.
— Моть!
Меньше всего Данилу хотелось открывать крышку подпола. Но пришлось. Он подошёл к люку, нагнулся и взялся за шершавую холодную ручку. Даня содрогнулся от волны холода и тухлого запаха, пахнувшего на него из темноты подвала. Какие-то мутные капли скользнули и исчезли в проеме. Даня чуть не выпустил крышку из рук, когда по пальцам кто-то пробежал. Быстро и холодно.
— Ну, Моть!
Снизу, из темноты, на него кто-то смотрел. Он чувствовал взгляд, острый, пронизывающий насквозь.
— Моть, я же здесь. Надо поговорить, Моть. Серьезно. Мне очень-очень жаль, что всё так вышло. Я же не знал, что всё так получится. Ну, Моть!
Дряхлая лестница заскрипела под старушечьими лёгкими ступнями, жалуясь на тяжесть прожитых лет. Сначала показалась макушка в темном платке, потом и вся хозяйка вышла на свет. Словно тень, сотканная из тумана. На глазах у Даниила рассыпающаяся ведьма менялась, преображаясь в милого дорогого человека. Только призрачного, воздушного. Разглаживались глубокие морщины, испещрившие её лицо. Желто-серые лохмы собирались в аккуратную причёску, скрываясь под платком. Удручающие лохмотья преобразовались в привычное домашнее платье с высоко, под грудью, подвязанным фартуком, который он помнил с детства. Грязные жёлтые длинные когти, пугавшие своим видом, превратились в милые руки. Такие родные и знакомые. Каждую жилочку на этих руках Даня помнил на ощупь, шрамик, морщинку.
Тёмный платок, державшийся неизвестно как, сам по себе завязался концами назад, аккуратно прикрывая лоб. Рот стал человеческим, жуткие острые клыки спрятались, а тонкие губы сложились в ироничной усмешке. Будто она знала что-то, чего не знал он. Только плотность силуэта не радовала, его Мотя была не совсем здесь. Через воздушное тело своей Моти Даня мог рассмотреть отметки на дверном косяке. Зарубки начинались чуть выше лавки и постепенно поднимались всё выше и выше. Так бабки следили, как он растёт, отмечали его взросление. Измерения всегда производились на Троицу и на Рождество.
— Приехал, значит, — произнесла она, глядя на него своими пронзительными глазами. — Нашёл время. Освободился.
— Моть, я к вам, — ответил Даня, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Не знаю, как тебе всё это рассказать.
— А надо ли?! — перебила его Мотя. — Ты теперь взрослый свободный человек в свободном мире. Ни перед кем не должен отчитываться. Сам за себя.
Даня повесил голову, как нашкодивший мальчишка.
— Плохо у меня получается, Мотя, отвечать за себя. Допрыгался, всё как ты и говорила. И они за мной гонятся.
— Кто они? — с любопытством спросила Мотя, приподнимая бровь.
— Все, Мотя! Все.
— Как это у тебя получается – злить всех сразу? Как ты это делаешь? — В её голосе звучала одновременно ирония и тревога.
— Да не знаю я, — шмыгнул носом Даня, чувствуя себя совершенно беспомощным. Ребенком? — Всё же хорошо было, Моть. Потом раз – и всё пропало.
— Ну да, ну да, — протянула Мотя. — А семья твоя где?
— Да какая семья, Моть? Вы – моя семья. Всегда были и будете.
— Марта умерла у тебя? — спросила Мотя прямо, без всяких предисловий.
— Она была уже не у меня, — тихо ответил Даня. — Разбилась на машине. Совсем недалеко от вас. Тут, в этих краях, разбилась.
— А что она делала тут, а, Даняка? В наших краях? Что искала? А что мать?
— Через неделю после того, как я к вам приезжал, они с бойфрендом перестали выходить на связь. Мама была очень больна, ты же знаешь. С ранчо съехали, карточками не пользуются. Телефоны не отвечают. Никто ничего не знает, не слышал и не видел, словно их и не было никогда.
— Вон оно как, — протянула Мотя, задумчиво нахмурившись. — Интересно у тебя всё складывается, Даняка. Мы-то здесь скучно живём. Неловко тебе среди нас будет. А сынок, Матвей, твой где? Совсем большой вырос, наверное. Видишься?
— Да нет почти, — вздохнул Даня. — Он живет у родителей Марты, мы редко встречались. Как-то всё не до того. Работы много, ты знаешь. Но сейчас и работы у меня практически не осталось. Только вы.
Милая полупрозрачная старушка рассмеялась. Её резкий смех неприятно отразился от стен, вернулся тонким птичьим клекотом. Он пробирал до костей, пугая.
— Нет, Даня, — сказала она, переставая смеяться, глядя на него своими желтыми глазами с узким черным зрачком. — Мы умерли. Нет у тебя нас. Никого не осталось. Совсем. Ты один.