Глава 9. Механик-Хранитель
Демка увидел свою бирку не в зеркале, а в лужице машинного масла на бетонном полу бокса: случайно наклонился поднять уроненный ключ на тринадцать и замер, глядя на отражение, над которым впервые за полгода висело что-то, кроме пустоты.
Имя: Воропаев Д. В. Класс: Механик-Хранитель. Уровень: 1.
Он выпрямился так резко, что снова стукнулся затылком о нижнюю кромку подъемника, привычка, от которой, судя по всему, не собиралась избавлять его никакая система на свете, и потрогал пальцами воздух над собственной головой, будто мог нащупать табличку, как нащупывают шишку. Ничего, конечно, не нащупал. Но панель, тихая, привычная, послушно развернулась перед глазами, стоило подумать о ней, и внизу, мелким шрифтом, будто присыпанным пылью после долгой стройки, значилось: Учетная запись администратора: приостановлена до заключения второго сектора. Базовые права наблюдателя сохранены. Расширенные функции недоступны.
Ни кнопок [Изменить], ни [Выдать эффект], только [Просмотр], бледный, но честный, как единственный инструмент в багажнике после долгой смены. Демка усмехнулся своему отражению в масляной луже. Уровень первый. После всего, что случилось, оказаться на самом дне системной лестницы, ровно там, где начинают все нормальные люди, без единой поблажки за спасенный город. Хранителю бы это, наверное, понравилось: не по заслугам, а по-честному.
— Демыч, ты там жив? — донесся из соседнего бокса голос Палыча, ворчливый, будничный, каким не звучал уже неделю. — Клиент на яме заждался, «форд» опять, не тот же самый, но с той же болезнью в подвеске. Хорош там глазеть на масло, иди работай, у нас заказы на две недели вперед теперь, гильдия, представь себе, извинения прислала. Официальные. С печатью.
Бокс распечатали на второй день после пустыря, без объяснений, без разбирательств, просто сняли бумажку со скотчем и прикатили обратно инструмент, который забирали «на экспертизу». Ромкин отец, по слухам, тоже присмирел на удивление быстро: то ли ему кто-то из второго сектора популярно объяснил разницу между слухами и фактами, то ли сам Ромка, вернувшись домой в тот вечер, рассказал что-то такое, от чего отцовский гонор поугас сам собой. Демка не спрашивал. Ему хватало того, что дверь бокса больше не закрыта, а клиенты, которые раньше косились на пустую бирку с досадой, теперь косились на новенькую, свежую, будто боялись, что она вот-вот погаснет обратно.
Артема выписали через четыре дня, с гипсом до локтя и торжественным обещанием врача снять его через месяц.
— Ты гляди, — сказал он, впервые за неделю рассматривая Демкину бирку с тем восторгом, с каким в детстве рассматривал новую игрушку у соседа, — «Механик-Хранитель». Звучит как что-то из тех игр, где нужно чинить трактор, чтобы спасти деревню. Тебе идет, если честно. Больше, чем «нулевой».
— Мне идет гипс на твоей руке больше не видеть, — сказал Демка. — Прости. За все. Если бы я раньше сказал тебе правду, ты бы, может, не пошел тем вечером по той дороге.
— А может, и пошел бы, — Артем пожал здоровым плечом. — Я упрямый, ты в курсе. И вообще, — он ткнул загипсованной рукой куда-то в сторону улицы, в сторону города, где на автобусной остановке снова стоял раскладной стульчик и деревянный лоток, — по-моему, тебе теперь есть чем заняться поважнее, чем передо мной извиняться.
Ромка встретил его через неделю у той же остановки, привычно сунув руки в карманы, и на этот раз не скалился и не сплевывал под ноги, а просто кивнул, коротко, по-мужски, тем кивком, каким здороваются люди, которым нечего больше друг другу доказывать.
— Слышал, тебя теперь Хранителем кличут, — сказал он. — Звучит солиднее, чем «Боец-Дуэлянт». Может, как-нибудь подскажешь, как колеса на «жигулях» перебрать, а то системный мастер втридорога дерет, а к тебе, говорят, очередь теперь тоже, только своя, не системная.
— Заходи, — сказал Демка. — Только не с пустыря, а по-человечески, через дверь бокса.
Ромка хмыкнул, кивнул еще раз и пошел своей дорогой, и Демка проводил его взглядом без прежней настороженности, не потому что забыл сломанное ребро, а потому что видел теперь: за каждой чужой гадостью, даже за разбитым носом и глупой похвальбой, могла стоять своя, кривая, но человеческая правда, и не всякую стоило записывать во врагов навечно.
Мать он нашел дома тем же вечером, на кухне, за штопкой его старой куртки, той самой, что он натягивал впопыхах в ночь, когда Артема увезли в больницу, и в кармане которой до сих пор лежала клеенчатая тетрадь.
— Ну, — сказала она, не поднимая головы от иголки, — обещал же рассказать.
Он рассказал. Не все сразу и не гладко: начал с панели над клиентами, сбился на Фекле, вернулся к Ромке, запутался в операторах и втором секторе, но мать слушала, не перебивая, только иголка в ее руках останавливалась все чаще, пока не замерла совсем на словах про черную «Волгу» и про руку Артема.
— Значит, — сказала она, отложив куртку, — все это время у тебя над головой ничего не горело не потому что тебя обделили. А потому что тебе, оказывается, дали больше, чем всем остальным, только спрятали так, что даже ты сам полгода не понимал, что держишь.
— Вроде того.
Она долго молчала, разглядывая сына так, будто видела его впервые, не мальчишку из шиномонтажки, а кого-то, кому предстояло теперь нести на себе то, что она сама донести бы не смогла при всем желании. Потом взяла куртку обратно, воткнула иголку в ткань и сказала, не глядя на него:
— Значит, будешь и дальше по вечерам пропадать неизвестно где.
— Буду, — признался он честно, без попытки смягчить.
— Тогда хоть ужинать домой приходи, — она сердито дернула нитку. — Систему ты, может, и не победишь до конца, а вот мать голодной оставить — это я тебе точно не прощу, при всех твоих правах администратора.
На остановке, у знакомого лотка, Демку ждала Марта: сидела прямо на бордюре, куда раньше садился Артем, дожидаясь открытия бокса, и курила свою неизменную «Приму», щурясь на солнце, будто оно тоже было частью протокола, который следовало пережить с достоинством.
— Второй сектор закрыл дело, — сказала она без предисловий, кивнув на место рядом с собой. — Марго признана виновной в превышении полномочий отозванного статуса и незаконном сокрытии уровня в течение семи лет. Формулировки скучные, а исход простой: ее изолировали, доступ обнулили полностью, без масок и без лазеек. Твоих друзей за нанесенные побои тоже найдут — против них слухи о системе не действуют, обычная полиция, обычное дело, обычный участковый, который наконец-то не занят рейдами на востоке.
— А те, в плащах, что расспрашивали про нулевых? — спросил Демка, садясь рядом. — Они тоже часть второго сектора?
— Отчасти. — Марта затянулась, выдохнула дым в сторону от него, привычным жестом. — Оказалось, часть операторов уже давно вела свою тихую охоту помимо официального протокола — искали нулевых, чтобы выкачивать из них то, что выкачивали из тебя, только без спроса и без разговоров. Марго была не единственной проблемой, просто самой заметной. Второй сектор, после этой истории, взялся чистить и своих. Не идеально, не быстро, но взялся. Отчасти твоя заслуга — пока ты сидел тихо, никто бы и не почесался.
— А Фекла? — спросил он тихо, потому что этот вопрос жег сильнее остальных. — Что с ней? По-настоящему?
Марта не сразу ответила: щелкнула зажигалкой, хотя сигарета в ее пальцах уже погасла.
— Второй сектор подтвердил: учетная запись Хранителя закрыта окончательно, без возможности восстановления. Куда делось тело — не знают, а если знают, не говорят. — Она посмотрела на него прямо, без обычной жесткости в голосе. — Я могла бы соврать тебе красиво, что она где-то жива и просто ушла на покой. Не буду. Скорее всего, ее больше нет, Дема, а тот рендер в багажнике был последним, что от нее осталось, — что-то вроде эха. Мне жаль.
— То есть я все-таки герой, — Демка невесело усмехнулся. — Только уровень первый и права одного «Просмотра».
— Права вернут, — сказала Марта. — Не все, не сразу. Второй сектор не любит, когда учетка администратора висит без присмотра, а ты — единственный, кто способен ее нести, раз уж взял. Но решать будут не они одни. Есть еще мы. — Она обвела рукой пустой на вид пустырь, но Демка теперь безошибочно чувствовал за этим жестом десятки людей без бирок, разбросанных по стране, каждый из которых для Системы был дыркой на фотографии. — Нулевые не разбегутся теперь, когда знают, что за них есть кому вступиться. Будешь работать медленно, по мелочи, как Хранитель. Без площадей, без разоблачений на весь город. Она была права хотя бы в этом.
Демка кивнул, глядя на деревянный лоток с брезентом, все еще пахнущий сыростью и чужим, неуловимым запахом семечек, который, казалось, впитался в доски насмерть.
— Тетрадь останется у меня, — сказал он. — Заведу свою, рядом. Не буду переписывать ее страницы, просто продолжу список.
Он присел на корточки перед лотком, откинул знакомую дощечку, аккуратно, будто она могла обидеться на резкое движение, и положил рядом со старой клеенчатой тетрадью новую, обычную, в клетку, из тех, что продавались в любом ларьке за четыре копейки, купленную вчера специально для этого. На первой странице он уже успел вывести своим корявым, совсем не старушечьим почерком: «Толян с автобазы: долг списан. Аптека на Садовой: цену держим. Осокин Артем: гипс до октября, компот носить каждый день, не забывать».
Ниже, чуть отступив, будто оставляя место для того, что еще предстояло записать, он дописал последнюю строчку, не для Хранителя, а для себя, для того мальчишки из шиномонтажки, который полгода жил с ощущением дырки на месте, где у остальных было имя:
«Стакан семечек: по-прежнему пятнадцать рублей. Так и должно быть».
Он закрыл лоток, поднялся, отряхнул колени и, не оглядываясь на Марту, зашагал обратно к боксу, где Палыч уже второй раз кричал про заждавшийся «форд», а Артем, сидя на бордюре с гипсом, прикидывал вслух, кто из них первым научится держать гаечный ключ бирке назло. Над головой у Демки, впервые за полгода, честно и негромко горела строчка: не пустая, но и не самая громкая на весь город, ровно такая, какую хотелось носить самому.