Глава 7. Рыжий
Первый день из трех Демка потратил на то, что весь вечер сидел на кухне при выключенном свете, чтобы не будить мать, и читал тетрадь Хранителя от корки до корки, страницу за страницей, будто готовился к экзамену, который никто не назначал, но сдавать который придется все равно.
Записи были скучные, если не знать, что за ними стоит. Долги за газ. Просроченные справки, которые чудом продлевались сами. Аптечные цены, которые почему-то не росли синхронно с остальным городом. Отдельная страница, список фамилий, коротко помеченных «нулевой», без единого комментария, будто Фекла Игнатьевна вела учет своих, тех, кого Система не видела вовсе, и присматривала за каждым молча, никого не выделяя. Демкина фамилия там тоже была, среди прочих, вписанная тем же круглым старушечьим почерком: «Воропаев Д., шиномонтажка на объездной, парень нормальный, за хлеб не берет денег, если стесняется».
Он захлопнул тетрадь на этом месте и долго сидел, глядя в темное окно, потому что до этой секунды искренне думал, что бесплатный хлеб был жалостью, а не строчкой в чьей-то бухгалтерии заботы.
Второй день ушел на то, чтобы попробовать быть Хранителем самому: осторожно, по мелочи, стараясь не привлекать внимания. Он выцепил взглядом панель над старухой у аптеки, той, что пересчитывала мелочь у кассы, не хватало на полную упаковку, и нажал [Изменить] на строке скидки. Кнопка, вопреки обыкновению, поддалась, тускло мигнула и осталась на месте: «Право второго уровня использовано. Скидка применена: минус пятнадцать процентов, объект незарегистрирован по возрасту менее шести месяцев назад». Старуха у кассы удивленно охнула, увидев на чеке сумму меньше ожидаемой, и Демка впервые за два дня улыбнулся по-настоящему, не через силу.
Ко второй половине дня он уже знал: рычаг у него маленький, работает через раз, откликается только на тех, кого Система толком не замечает, но все же работает, и с каждым использованием, судя по мельтешащей внизу строчке «накопление опыта администратора: 14/100», он приближался к чему-то большему. К чему именно, панель вежливо не уточняла.
Ромка Сухих настиг его у поворота на объездную вечером второго дня, не подошел, а вывалился из-за угла так неловко, что Демка сперва дернулся, готовясь к драке, и тут же понял: драться Ромка не собирается ни капли. Разбитый в школе нос так и не сросся, зато под глазами у него теперь залегли темные круги, каких не было даже в тот вечер, когда его полоска здоровья осыпалась на пустыре до одной черты.
— Погоди, — Ромка поднял обе ладони, как сдающийся. — Я не за тем. Я... — он замялся, глотнул, будто слова застревали в горле, непривычные, чужие для его языка. — Я две ночи толком не спал, Воропаев. Мне казалось, сердце реально останавливается, хотя врач сказал — здоров как бык. Не знаю, что ты со мной сделал тогда, но я, короче, извиняюсь. За пустырь. За то что втроем на одного. Не по-людски вышло.
Демка смотрел на бывшего обидчика, который три месяца назад сломал ему ребро без единого системного штрафа, а теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, и извинялся, и не находил в себе ни злорадства, ни особого прощения, только усталость, которой на все остальное уже не хватало.
— Тебе людей в плащах видеть не доводилось? — спросил он вместо ответа на извинение.
— Доводилось, — Ромка вздрогнул. — Позавчера двое таких у остановки трепались с продавщицей из «Таверны», спрашивали, не видела ли она еще кого пустого в городе, кроме тебя и бабки Феклы. Не местные, не пахнут ничем, я сперва подумал — почудилось. Я сказал — не видел, хотя, если честно, соврал: Ромку-то из соседнего двора без бирки все знают, только сдавать не стал. — Он неловко переступил с ноги на ногу. — Ты там поосторожнее, Воропаев. Серьезно говорю. Сам не знаю, зачем тебе это говорю, но говорю.
Он ушел, ссутулившись, будто извинение отняло у него больше сил, чем весь тот вечер на пустыре, а Демка еще долго стоял на углу, думая о том, что чужие в плащах, судя по описанию, были совсем не операторами Системы: у операторов хотя бы имелись вежливость и протокол. У этих не было даже запаха.
Артем в те дни держался бодрячком, хотя видно было, что нервы у него на пределе. Он приходил к заколоченному боксу каждое утро, садился на бордюр напротив и просто торчал там, будто одним своим присутствием мог заставить дверь распечататься раньше срока.
— Слушай, — сказал он вечером второго дня, когда они оба сидели на том же бордюре, глядя, как садится солнце за трубами леспромхоза. — А если те, кто вчера орал у Палыча, снова приедут — они же не по мою душу? Я же вообще не при делах, у меня класс «Носильщик третьего разряда», плюнуть не о чем.
— Не приедут, — соврал Демка, потому что правду говорить не имел права, не из-за системных ограничений, а из простого страха, что Артем начнет геройствовать, а геройствовать с классом «Носильщик третьего разряда» против того, что охотилось на Демку, было последним, чего тот хотел.
— А ты странный последние дни, — Артем покосился на него, склонив голову, как всегда, когда собирался сказать что-то неожиданно проницательное между двумя дурацкими шутками. — Как будто все время прикидываешь, кого спасать первым, если начнется заваруха. Дем, ты это, если что — я не хрустальный. Помогу, чем смогу.
— Знаю, — Демка отвел взгляд, потому что смотреть Артему в глаза и молчать про Марго было физически больно. — Иди домой, поздно уже.
Артем ушел, помахав рукой на прощание тем самым дурашливым жестом, каким провожал его каждый вечер два года подряд, и Демка еще долго сидел на бордюре один, глядя ему вслед, пока фигура друга не свернула за угол продуктового и не исчезла из виду.
Звонок раздался в половине второго ночи.
Демка не сразу понял, что телефон вообще звонит: вырвался из тяжелого, вязкого сна, в котором ему снилась тетрадь, исписанная его собственным почерком, хотя писать он туда ничего не собирался. Экран показывал незнакомый номер городской больницы.
— Воропаев Демка? — женский голос на том конце был усталый, привычный к плохим новостям, произносящий их будничным тоном, каким диспетчер объявляет задержку рейса. — Вы указаны в контактах пациента как ближайший. Осокин Артем Сергеевич поступил час назад с множественными ушибами, перелом предплечья, сотрясение. Состояние стабильное, но говорит только про вас, требует, чтобы вызвали.
Демка не помнил, как одевался, как бежал по темным улицам, срезая через дворы, как влетел в приемный покой, тяжело дыша, с колотящимся так, что казалось, вот-вот выскочит, сердцем. Он помнил только одно: панель, всплывшую сама, без его усилия, стоило ему выбежать за порог, красную, мигающую, кричащую сквозь темноту улицы строчкой, которую он прочитал на бегу: «Объект «Осокин А. С.»: критическое повреждение целостности. Право администратора на данный объект: недоступно. Причина: объект зарегистрирован системой».
Он врезался в дверь палаты плечом, не рассчитав скорость, и остановился на пороге, тяжело дыша, глядя на Артема: тот полулежал на кровати, одна рука в гипсе, лицо в ссадинах, губа рассечена, но глаза, слава богу, были открыты и, увидев Демку, тут же попытались изобразить привычную ухмылку, вышло криво и жалко.
— Дем, — прохрипел он, — а я говорю врачам — не надо скорую, само пройдет, а они не слушают, представляешь.
— Кто это сделал? — Голос у Демки вышел таким чужим, что он сам его не узнал.
— Да не разглядел толком. — Артем попытался пожать плечами и тут же сморщился от боли. — Трое, у гаражей, когда я домой шел. Молча начали, без разговоров, я даже спросить не успел, чего им надо. А потом один, уже когда я на асфальте валялся, наклонился и говорит — тихо так, спокойно, будто про погоду, — передай, мол, своему рыжему другу из соседнего бокса привет от Марго, скажи, часы тикают.
Демка почувствовал, как земля под ногами качнулась, будто он снова стоял на пустыре перед черной «Волгой». Никаких системных эффектов, никаких панелей, никакого «критического состояния» на бирке: обычная, тупая, человеческая жестокость, руками нанятых людей, которых закон Системы не касался вовсе, потому что закон Системы штрафовал только за нападение на зарегистрированных с применением системных инструментов, а простые кулаки в темном переулке никакая бирка не считала преступлением против правил игры.
— Это я виноват, — сказал он тихо, скорее себе, чем Артему. — Она предупреждала, а я тянул. Думал, у меня есть три дня. У меня не было ни одного.
— Дем, — Артем поймал его взгляд здоровой рукой, вцепился в рукав неожиданно крепко для человека с сотрясением. — Я не знаю, что у тебя там за Марго и часы, но я по твоему лицу вижу — ты сейчас сделаешь какую-то дурацкую геройскую штуку в одиночку. Не делай. Слышишь? Найди эту свою Марту, найди операторов, найди кого угодно, только не иди один.
— Не могу ждать больше, — Демка мягко, но решительно высвободил рукав. — Она сказала — три дня, ты в первую же ночь. В следующий раз это будет не перелом руки.
В коридоре, у самых дверей палаты, он столкнулся с матерью: та примчалась следом, накинув куртку поверх ночной рубашки, простоволосая, с лицом белее мела. Артемова мать позвонила и ей тоже, зная, что мальчишки не разлей вода с пятого класса.
— Демка! — она вцепилась в его локоть обеими руками, и он почувствовал, как она вся дрожит. — Что случилось? Кто его так? Тебя тоже могут, я же вижу, ты весь белый стоишь...
— Не знаю, — соврал он во второй раз за ночь, и это вранье далось тяжелее, чем вранье Артему, потому что мать смотрела на него теми же глазами, какими смотрела все двадцать лет, без единой бирки над головой, без единой подсказки, просто материнским чутьем, которое обмануть труднее любой Системы. — Мам, иди домой. Я побуду тут, потом провожу.
— Не пойду я домой, пока не пойму, что у тебя происходит, — она сжала губы в ту самую упрямую линию, которую Демка унаследовал от нее в полный рост. — Ты последние дни сам не свой. Молчишь, дергаешься, ночами не спишь. Я мать, а не слепая.
Он не нашелся, что ответить, и она, кажется, впервые за долгое время не стала давить дальше, а просто притянула его, взрослого, на голову выше нее самой, и обняла коротко, крепко, как в детстве, когда он приходил домой с разбитой коленкой.
— Иди, разбирайся, — сказала она наконец, отпуская его. — Но потом расскажешь. Все. Обещаешь?
— Обещаю, — сказал он, и в этот раз почти не соврал.
Он вышел из палаты, когда медсестра уже начала строго поглядывать на часы посещений, и в коридоре больницы, пропахшем хлоркой и казенным обедом, набрал номер, который дала ему Марта три дня назад, единственный контакт, который у него был.
Она не ответила ни с первого, ни со второго раза, а на третий сброс автоматический голос сообщил, что абонент временно недоступен, и Демка, стоя у окна больничного коридора, глядя на пустую предутреннюю улицу, вдруг ясно, до озноба ясно понял, что помощи ждать неоткуда. Марта либо сама была в беде, либо намеренно исчезла, чтобы не тащить его дальше за руку, как маленького, а может, просто проверяла, хватит ли у него духу дойти до конца одному, так же, как когда-то, судя по тетради, проверяла Хранителя.
Панель в углу зрения тихо, без драмы, показала строку, которую он не запрашивал: «Уровень доступа: 2/9. Накопление опыта: 31/100. Для получения права прямого противодействия объекту уровня выше третьего требуется: 100/100». Семьдесят процентов не хватало. Марго ждать столько не собиралась.
Он вытащил из кармана куртки клеенчатую тетрадь, таскал ее с собой второй день, не решаясь оставить дома, и открыл на последней странице, там, где круглый уверенный почерк Хранителя оставил свои последние слова. «Не трать права на себя. Их и так мало». Хранитель писала это не про геройство и не про месть, а про расчет, про то, что каждое действие стоит ресурса, которого у нулевого администратора почти нет. Но бывали вещи, ради которых экономить переставало иметь смысл, и сломанная рука лучшего друга была ровно такой вещью.
Демка достал телефон, открыл сообщение трехдневной давности про обратную дверь и напечатал ответ, короткий, без лишних слов, потому что все лишние слова у него уже закончились где-то между приемным покоем и этим коридором.
«Не жди вечера третьего дня. Приходи сейчас. Туда же, на пустырь. Одна, без своры. И я обещаю тебе то, чего ты никогда не получала честно, — настоящий разговор, а не кнопку».