Глава 6. Хранитель
Шиномонтажка встретила Демку заколоченной дверью и бумажкой формата А4, приклеенной скотчем криво, вверх ногами, будто клеили второпях: «Приостановлено гильдией мастеров до выяснения обстоятельств. Три дня». Демка стоял перед своим боксом, тем самым, где провел последние два года жизни, и чувствовал себя так, будто пришел на похороны и опоздал ровно настолько, чтобы застать только табличку на могиле.
— Три дня, — сказал Палыч у него за спиной, появившись из соседнего бокса с тряпкой в руках, которой явно вытирал не столько руки, сколько собственную злость. — Три дня, Демыч, а у меня заказы на неделю вперед расписаны, и клиенты, которые к системным мастерам за две недели в очереди стоят, а ко мне — сразу. Знаешь, чем я эти три дня буду заниматься? Объяснять гильдии, что мой работник не потрошит людей на пустырях. Хотя сам не знаю, потрошишь ты их или нет.
— Не потрошу, — сказал Демка тихо.
— Ромкин отец вчера орал так, что у меня стекло в двери задребезжало. — Палыч сплюнул в сторону, привычка, оставшаяся с юности, когда систем еще не было и плевать было можно куда угодно и на кого угодно. — Говорит, у сына здоровье в критическом было, врача вызывали, а врач приехал — и ничего не нашел, сердце как у быка, а бирка тем не менее черным горела. Говорит, это ты как-то химией балуешься, или System-хаком, или еще какой дрянью, а я стою и не знаю, что ему отвечать, потому что ты мне тоже ни разу не сказал, откуда у тебя, у нулевого, вообще руки на что-то системное.
Демка молчал. Все заготовленные за ночь слова, про глюк, про случайность, про нервы, вдруг показались ему смешными перед этим усталым, немолодым лицом, которое два года подряд закрывало на него глаза, когда он опаздывал, и выписывало премию, когда он не опаздывал, и ни разу, ни единого раза, не спросило, почему над головой у парня из ямы под машиной не горит ни строчки.
— Палыч, — сказал он, — если я тебе скажу правду, ты мне поверишь?
— Смотря какая правда.
— У меня есть доступ. К системе. С изнанки. Я вижу панели над людьми, я вижу кнопки, которые обычно не нажимаются. Вчера одна нажалась. На Ромку. Я не хотел его калечить, я защищался, их было трое против одного, а я — пустое место, за меня Система штрафа не берет, значит, и заступиться некому. Я нажал кнопку, которая должна была не работать, а она сработала.
Палыч смотрел на него долго, так долго, что где-то за углом успела проехать машина и стихнуть, а тряпка в его руках так и осталась зажатой, забытой.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я двадцать лет чинил машины у людей, у которых над головой ничего не висело, кроме шапки зимой. И как-то справлялся понимать, кто передо мной — жулик или нет — без всякой бирки. — Он вздохнул, длинно, устало. — Три дня гильдия просила. Три дня и получит. А там я, может, скажу им, что у меня работник — уникум, каких поискать, и пусть попробуют доказать обратное без своих цветных рамок. Только ты мне, Демыч, больше не ври. Даже если правда звучит как бред курильщика.
Он хлопнул Демку по плечу, коротко, неловко, по-мужски, и ушел обратно в свой бокс, оставив того одного перед заколоченной дверью с ощущением, что в этом разговоре он потерял и приобрел примерно поровну.
Артем выскочил следом, едва Палыч скрылся, и вид у него был такой, будто он всю ночь простоял под дверью, дожидаясь момента влезть.
— Ты чего, реально того? — Он покрутил пальцем у виска, но без насмешки, скорее с восторженным ужасом. — Реально можешь кнопки над людьми жать? А надо мной можешь? А если я попрошу тебе уровень прокачать, ты сможешь?
— Не могу, — Демка устало улыбнулся, впервые за утро. — У меня прав ноль почти на все. Могу разве что если тебя убивать начнут — и то не факт, что успею.
— Ну и на том спасибо, — Артем хмыкнул, но тут же посерьезнел, глянув по сторонам, будто их могли подслушивать те же серые фигуры с пустыря. — Слушай, а те, кто вчера к Палычу приезжал орать, — они точно люди были? Ромкин папаша всегда придурок был, а тут прямо остервенел, как будто ему кто-то лично велел на нас всей толпой навалиться.
Демка не ответил, потому что не знал ответа, а врать Артему, который единственный за все два года ни разу не спросил его про пустую бирку из простого любопытства, а всегда из беспокойства, у него не поворачивался язык.
Марта нашла его через два часа, не дожидаясь вечера: просто вышла ему навстречу из-за угла продуктового магазина, будто знала маршрут наизусть, хотя маршрут этот Демка сам придумал минуту назад.
— Пойдем, — сказала она без предисловий. — Покажу кое-что. Пока у тебя есть три свободных дня, грех их тратить на то, чтобы дуться на заколоченную дверь.
Она привела его не в подвал и не в заброшенный дом, как рисовало воображение, начитавшееся книжек про подполье, а на автобусную остановку у выезда с объездной, ту самую, где полгода Фекла Игнатьевна торговала семечками из брезентового раскладного стульчика и деревянного лотка. Лоток и стульчик так и стояли на месте, никем не тронутые, будто хозяйка вышла на минуту и вот-вот вернется, только сверху их присыпало недельной пылью, а брезент отсырел от вечерних туманов.
— Полиция сюда не заглядывала, — сказала Марта, присев на корточки перед лотком. — Заявление приняли, для галочки прошлись по квартире, а остановку даже не осмотрели. Кому придет в голову, что старушка с семечками прячет что-то важное в раскладном стульчике.
Она отвернула угол брезента, потом откинула деревянную дощечку дна лотка, та держалась на двух самодельных петлях, невидимых, если не знать, куда смотреть, и вытащила из тайника под ней потрепанную клеенчатую тетрадь, из тех, что продавались в любом сельпо за три копейки еще до всякой Системы.
Демка взял тетрадь дрожащими руками. Почерк внутри был старушечий, круглый, с завитушками над буквами, но записи внутри были не про рецепты и не про молитвы. «Толян с автобазы: должок за газ, декабрь, списать, у него трое по лавкам». «Семья Кравцовых: надбавка к пенсии деда через собес, оформить как обычную льготу, не светить источник». «Аптека на Садовой: держать цену на инсулин, пригрозить лицензией через второй сектор, если начнут задирать». А в самом конце тетради, на последней исписанной странице, другим, более твердым и уверенным почерком, будто рука на миг стала на тридцать лет моложе: «Если этот дневник читаешь не ты, а кто-то другой, значит, меня больше нет, и учетка нашла нового хозяина. Кем бы ты ни был: город маленький, а хороших людей в нем всегда меньше, чем кажется. Не трать права на себя. Их и так мало».
Демка сидел на корточках перед лотком с семечками, держа в руках чужой почерк, и чувствовал, как у него горит лицо, а глаза щиплет так, что он тут же зло сморгнул, потому что плакать на автобусной остановке средь бела дня было ниже его достоинства, даже сейчас.
— Она не просила себе ничего, — сказал он хрипло. — Пять лет держала весь город на своем горбу, и продавала семечки за пятнадцать рублей, и хлеб мне выносила, потому что жалела мальчика из шиномонтажки. А я даже не знал, кому кланяться.
— Ее звали Хранитель, — тихо сказала Марта. — Не в паспорте, конечно. В деле у операторов, в разговорах между такими, как мы. Про то, кто она на самом деле по документам, никто из нас не знал, да, кажется, и не хотел знать — так надежнее для нее было. Я узнала только вчера, когда ты сказал про пятнадцать рублей. До этого — только легенды.
— Марго знала.
— Марго знала всегда. — Лицо Марты потемнело. — Марго много лет назад работала на Хранителя, была ее глазами и руками там, где сама старушка с семечками появиться не могла. А потом что-то случилось — не знаю что, врать не буду, — и Хранитель отрезала ее от учетки, объявила, что Марго больше не нужна. С тех пор Марго охотится не за властью вообще, а конкретно за тем, что у нее когда-то забрали. И теперь, когда Хранителя не стало, а ее место занял мальчишка из шиномонтажки, который даже не знает толком, что у него в руках, — Марго считает это своим шансом дожать то, что не вышло тогда.
Демка аккуратно, будто тетрадь могла рассыпаться от резкого движения, закрыл ее и прижал к груди.
— Я оставлю ее у себя, — сказал он не спрашивая, а сообщая. — Буду читать. Каждую запись. Пока не пойму, как она это делала — так, чтобы никто не заметил, что за городом кто-то присматривает.
— Хорошо, — кивнула Марта. — Но помни, что у тебя не пять лет форы, как у нее было. У тебя — может, три дня, пока гильдия думает про твой бокс, и уж точно не больше, чем терпение у Марго, а терпения у нее, я тебе скажу, примерно с наперсток.
Она поднялась, отряхнула колени, и в этот момент телефон в кармане Демки требовательно, зло завибрировал: не звонок, сообщение, номер незнакомый, без имени в контактах.
Он открыл его прямо там, на остановке, под взглядом Марты, которая напряглась, будто уже знала, что хорошего там быть не может.
«Мальчик из шиномонтажки, — гласило сообщение, набранное без единой ошибки, слишком гладко для случайного хулигана, — три дня, значит. Забавно, у меня к тебе тот же срок. Даю тебе три дня подумать над обратной дверью. Если к вечеру третьего не откроешь — я не пойду за тобой. Пойду за тем рыжим из соседнего бокса, у которого нет ни капли системной защиты, кроме твоей доброй воли. Посмотрим, что ты выберешь: чужие права или своего друга».
Демка перечитал сообщение дважды, потом поднял глаза на Марту, и та, увидев его лицо, не стала спрашивать, что там написано, а просто молча взяла его за локоть и повела прочь от остановки, туда, где хотя бы ненадолго можно было притвориться, что три дня это много.