Глава 13. Что я скажу маме

Старик у ворот был очень худой, и халат на нем висел, как на вешалке, и босые ступни на холодной брусчатке были синеватыми.

Ася сползла с седла первой, потому что оба принца сидели как приклеенные и явно собирались просидеть так до вечера.

— Ваше величество, — сказала она, подойдя. — Вы стоите на камне босиком. Вам восемьдесят?

— Шестьдесят четыре, — сказал старик.

— Тогда тем более. — Она сняла плащ и бросила ему под ноги. — Наступите.

Он посмотрел вниз, на плащ. Потом на нее. У него были зеленые глаза, точь-в-точь как у Кириана, и в них не было ни капли безумия, которое Ася почему-то ожидала увидеть. Была усталость такой глубины, что рядом с ней хотелось говорить тише.

— Вы та девочка, — сказал он.

— Я та девочка.

— Мне докладывают каждый день, — сказал король. — Шестнадцать лет докладывают, и я шестнадцать лет не отвечаю. Позавчера доложили, что тьма на востоке рассеялась, а сегодня утром я услышал с башни, что идет отряд. — Он наступил на плащ. Босая ступня легла на ткань неловко, как чужая. — Я вышел. Оказалось, это делается просто. Оказалось, надо было просто выйти.

Кириан слез с коня.

Он подошел и остановился в трех шагах, белоголовый, в прожженной куртке, и Ася увидела, что у него дрожит подбородок и что он изо всех сил делает вид, будто нет.

Король смотрел на его волосы.

— Она осыпалась у меня на руках, — сказал Кириан. — Там, у арки. Отец, я шестнадцать лет искал, как ее вытащить. Я нашел все двери в этом мире и потерял магию, и все равно опоздал на шестнадцать лет.

— Я знаю, что ты искал, — сказал король. — Я читал твои письма. Все. Каждое.

— Ты ни на одно не ответил.

— Не ответил. — Старик наклонил голову. — Потому что в каждом ты спрашивал у меня разрешения ее спасти. А я не мог написать тебе «нет» и не мог написать «да». Мальчик мой, я двадцать три года прожил с женщиной, которая уехала на север, потому что кроме нее было некому. Я знал, куда она едет. Я ее отпустил. Я не смог бы объяснить это семилетнему, а потом стало поздно, и я решил, что не буду объяснять вовсе. Это была самая долгая ошибка в моей жизни, и я стоял в ней шестнадцать лет, у окна, лицом на север.

Он поднял руку и очень осторожно тронул белую голову сына. Тем же движением, каким сделала это она.

— Ты не должен был ее спасать, — сказал король. — Ты должен был расти. Прости, что я велел тебе обратное молчанием.

Кириан обнял его так, что старика качнуло.

Эдвард спешился последним, придерживая правую руку, и подошел, и остановился, и явно не знал, куда себя деть, потому что все места в этой сцене были уже заняты.

Отец повернулся к нему.

— А тебе, — сказал он, — я даже прощения попросить нормально не смогу, потому что ты сейчас скажешь «приемлемо» и уйдешь работать.

Эдвард открыл рот. Закрыл.

— Я собирался сказать «не требуется», — признался он.

— Хуже, — сказал король.

И тут кронпринц Аркении, человек-табличка, у которого выгорела правая рука и который семь дней вел отряд через ожившую топь, издал короткий сдавленный звук, сел прямо на брусчатку в воротах собственной столицы и заплакал, и Ася отвернулась, потому что на такое смотреть нельзя.

Дальше было три недели, которых Ася потом почти не помнила.

Сорок семь человек надо было где-то разместить, накормить, объяснить им, какой сейчас век, и найти хоть кого-то из родни, у кого фамилия сохранилась. Хуже всех пришлось хранителю в истлевшем плаще, который очнулся в мире, где от его ордена осталась одна старуха, а от его деревни поле.

На третий день Ася сама пошла к казначею.

— Месяц прошел, — сказала она с порога. — Я обещала: если пользы от меня не будет, я приду и попрошусь чистить возы. Я пришла. Только теперь я привела вам еще сорок семь ртов.

Дорн, не вставая, раскрыл книгу и развернул к ней: там стояла ее фамилия, старое обещание и вчерашняя запись о том, что беженцы с северных дорог собираются домой и двенадцать возов зерна в день превращаются в четыре.

— Я записываю, — сказал он. — И считаю приход и расход, а не пророчества. По этому счету вы вышли в прибыль, ваша милость. Это единственный вид уважения, которым я располагаю.

Леора работала как молодая и на четвертый день сложила с себя должность.

Она сделала это на общем совете, коротко, без единого лишнего слова: положила на стол медную пластину, сказала «орден врал триста лет, а я знала об этом сорок» и вышла.

Ася догнала ее в коридоре.

— Возьмите обратно, — сказала она. — Вы единственная, кто их всех вытащил из топи живыми.

— Я единственная, кто их туда пустил, — сказала Леора. — Девочка, я не в отставку ухожу. Я иду учить. У меня сорок семь человек, которым надо заново ставить поток, и молодая дура с ледяной силой, которую никто в этом мире не умеет объяснять. Я буду очень занята. Просто не хочу при этом называться Верховной хранительницей, у меня от этого слова оскомина.

— Тогда как вас называть?

— Леора, — сказала Леора. — Я семьдесят лет ждала, когда наконец можно будет.

Кириан уехал на восьмой день.

Ася узнала об этом не от него, а от конюха, и застала уже во дворе, у навьюченной лошади.

— Я собирался написать записку, — сказал Кириан.

— Ты собирался сбежать.

— Я собирался написать записку и сбежать, — согласился он. — Это тоньше.

Он затягивал подпругу левой рукой, неловко, потому что раньше делал это с помощью маленького огонька, который придерживал ремень. Ася смотрела и молчала.

— Двенадцать человек из сорока семи не знают, куда идти, — сказал Кириан. — Я знаю. Я шесть лет собирал по архивам, кто, откуда и в каком году пропал, только я думал, что собираю материал по переходам, а оказалось, что список адресов. Развезу. Потом сяду и напишу книгу.

— Про Врата?

— Про людей, которые в них попадали. Тридцать две истории за триста лет, и все, кроме одной, кончаются плохо. — Он посмотрел на нее. — Одна кончается тем, что девочка с ледяной магией прочитала надпись, которую никто не мог прочесть, и отдала свой билет чудовищу. Ее я поставлю в конец.

— Кириан.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

— Ася, я знаю, что ты скажешь, я репетировал это в голове всю неделю, во всех вариантах, и в лучшем из них я выхожу очень благородным, а в худшем плачу тебе в плечо. — Он бросил подпругу и повернулся к ней. — Давай я сам, ладно? Я бы дрался с ним честно, грязно, всеми способами, и до вчерашнего дня я всерьез собирался. Но я видел, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не смотрит. И как он смотрит на тебя, когда уверен, что стоит спиной. Я, знаешь ли, наблюдательный. Это моя основная профессия, а не огонь.

Ася стояла и не знала, куда девать руки.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— А мне нет, — сказал Кириан. — Мне досадно, это другое чувство, гораздо более достойное. — Он усмехнулся, и усмешка была своя, кривая, набок, первая нормальная за десять дней. — И вообще, у меня есть кое-что, чего у него никогда не будет.

— Что?

— Ты со мной смеешься, — сказал он. — С ним ты счастлива. Смеяться приятнее, я проверял.

Он влез в седло.

— Рецепт отвара я оставил на кухне, — сказал он сверху. — Три горсти жженого ореха, вода почти кипяток, но не кипяток, и ложка меда, если совсем противно. Не давай поваренку халтурить, он ленивый.

— Кириан.

— И еще, — сказал он. — Ты помнишь, что я тебе обещал в первый день? Что у тебя получится лучше, чем у меня.

— Помню.

— Так вот, я тогда врал из вежливости, — сказал Кириан. — А оказалось, правда. Живи с этим.

Он тронул лошадь и выехал со двора, и не обернулся, и Ася подумала, что за последний месяц это второй человек, который уходит от нее не оборачиваясь, и что оба раза это было правильно.

Эдвард нашел ее вечером на западной галерее.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги наружу, что было категорически запрещено дворцовым распорядком, и смотрела, как над черепицей Аркена садится оранжевое здешнее солнце.

— Он уехал, — сказал Эдвард.

— Уехал.

— Он оставил мне письмо на четырех листах. Три с половиной листа занимают инструкции, как обращаться с вами. — Пауза. — Половину последнего он посвятил тому, что я сухарь и что если я испорчу дело, он вернется и подожжет мою переписку.

— Он больше не умеет поджигать.

— Он найдет способ, — сказал Эдвард. — Кириан всегда находит.

Он подошел и встал рядом, опершись здоровым локтем о раму. Правая рука висела на перевязи, темная от кисти до локтя, и белые мертвые жилы на ней в закатном свете были похожи на трещины в старом фарфоре.

— Болит? — спросила Ася.

— Уже нет. Она просто не моя. — Он посмотрел на свою ладонь так, как смотрят на инструмент, который отслужил. — Знаете, что странно? Я десять лет был лучшим боевым магом в этом дворце и терпеть не мог это занятие. А теперь мне ее не хватает, и я не могу понять, чего именно я лишился: молнии или права быть человеком, у которого есть молния.

— Второго, — сказала Ася. — Первое можно нанять. Второе нет.

Он кивнул.

Солнце уходило за холмы. Внизу, на улицах, зажигали фонари, и в этом городе, который она первый месяц ненавидела, теперь были места, куда ей хотелось прийти.

— Я задам вопрос, — сказала Ася. — Вы на него один раз уже не ответили, но с тех пор много всего произошло, и я нахальнее, чем была.

— Задавайте.

— В первый вечер вы предложили мне сделку на три месяца и сказали: если захотите уйти, я помогу вам найти дорогу домой. Я спросила: откуда вы знаете, что я захочу уйти? Вы промолчали.

Эдвард долго смотрел на город.

— Потому что все уходят, — сказал он наконец. — Мать уехала на север. Отец ушел в северное крыло и запер дверь. Кириан уходил каждый раз, когда мог, начиная с восьми лет, и каждый раз возвращался, но я всякий раз считал дни, пока его нет. Я привык вносить это в календарь заранее, Ася. Если ты знаешь дату, когда человек уйдет, ты не тратишься на надежду. Я поставил вам три месяца в первый же вечер, чтобы не ждать.

— Вы поставили срок, чтобы не надеяться.

— Да, — сказал Эдвард. — И это оказалось единственным моим решением, о котором я жалею ежедневно.

Ася спрыгнула с подоконника.

— Тогда вычеркивайте, — сказала она. — Дата не наступит. Мне некуда идти, дверь закрыта, я застряла здесь до старости, и вам придется как-то с этим жить.

— Ася.

— Что?

— Это плохой довод, — сказал Эдвард. — «Мне некуда идти» это не то, что я хотел бы слышать. Я предпочел бы услышать что-нибудь оскорбительно необязательное.

Ася засмеялась. И тут же перестала.

Он стоял очень близко, человек в перевязи, с лицом, которое она первый месяц считала непроницаемым, а теперь читала, как учебник, потому что оно все это время было учебником, просто на незнакомом языке.

— Ася, — сказал Эдвард. — Я хочу задать вопрос. Не объявить, не сообщить. Спросить. Вы однажды сказали мне, что этого достаточно.

— Я помню.

— Тогда вот он. — Он вдохнул, и это был первый раз, когда она видела, чтобы этот человек собирался с духом. — Я не предлагаю вам корону, потому что она вам не нужна и потому что ее предлагали Иваре. Я не ссылаюсь на пророчество, потому что оно исполнилось, и мы оба видели, чего оно стоило. Я спрашиваю от себя, и у меня нет ни одного аргумента, кроме того, что за месяц с вами я говорил больше, чем за предыдущие двадцать лет, и что я не хочу, чтобы это кончалось. Асенька. Останетесь со мной?

Ася смотрела на него снизу вверх.

— Вы назвали меня Асенькой, — сказала она.

— Это Кириан, — сказал Эдвард с достоинством. — Первый лист письма. Он утверждал, что действует безотказно.

— Работает, — сказала Ася и поцеловала его первой, потому что если ждать, пока этот человек решится, можно состариться.

Правая рука у него не двигалась. Левой он обнял ее так, что стало ясно: одной вполне хватает.

Свадьбу назначили на весну, и Ася потребовала себе право отказаться от любой церемонии, которая ей не понравится, и ей его дали, и она отказалась от одиннадцати из тринадцати.

Тринадцать. Она посчитала. Разумеется, она посчитала.

Через год после закрытия двери в Аркене открыли школу.

Не при ордене и не при дворе, а отдельно, в старом гвардейском дворе за западной стеной, там, где по периметру стояли столбы-гасители, а между плитами росла жесткая трава. Ася настояла именно на этом месте, потому что там ее саму учили.

Учеников было девятнадцать. Двое ледяных, остальные всякие.

Она вела у них две вещи. Первую называли «формы» и она сводилась к тому, что силе нужно давать границы, а не команды. Вторую в расписании писали как «древние знаки», и на нее ходили даже те, у кого потока не было вовсе, потому что учительница рассказывала там про мир, где в тринадцатой квартире живет женщина, которая до сих пор ждет свою дочь.

По утрам, до занятий, Ася пила на холодной плите отвар из жженого ореха, который поваренок Тим научился делать почти прилично, и составляла в голове список.

Список назывался «что я скажу маме». Он больше не рос. В нем было ровно два пункта, оба вранье, и оба ушли по адресу.

А в другом мире с того утра, когда Ася потянула с полки тяжелый том, прошло пять недель.

В университетской библиотеке, у стеллажа с надписью «Рунические системы Северной Европы», третья полка снизу, женщина в летнем плаще стояла перед пустым местом на полке и не знала, что делать дальше.

Ее дочь пропала здесь двадцать шестого июня. Ни камер в читальном зале, ни свидетелей, ни следов. Сумка осталась на столе, телефон в сумке, конспект открыт на середине.

Женщина приходила сюда каждую неделю. Сегодня был пятый раз. Она не искала, искали другие. Она просто приходила и стояла, потому что дома стоять было хуже.

Она уже собиралась уходить, когда увидела на полу у самого плинтуса сложенный вчетверо листок.

Он лежал так, будто его только что уронили: не примятый, не пыльный, чистый, хотя пол здесь мыли редко. Женщина наклонилась и подняла его.

Почерк она узнала раньше, чем развернула.

«Что я скажу маме. 1. Я жива. 2. Я все объясню».

Больше на листке ничего не было.

Женщина в летнем плаще стояла между стеллажами, держала листок обеими руками и очень долго не могла ни сесть, ни заплакать, ни позвать кого-нибудь.

За высокими окнами библиотеки шумел июль. Пахло старой бумагой и чьим-то дешевым одеколоном.