Глава 1. Провалиться сквозь землю (буквально)

Экзаменационный билет номер тринадцать. Конечно же, тринадцать. Ася Громова в этом не сомневалась с той самой минуты, как проснулась с разряженным телефоном, пролила кофе на конспект по теории магических артефактов и обнаружила, что у нее нет чистых носков.

Тринадцать это ее личное проклятие. Родилась тринадцатого. Живет в тринадцатой квартире. В школе сидела на тринадцатой парте, потому что в их классе было ровно двадцать шесть человек и учительница рассаживала по алфавиту, а Громова стояла шестой, но об этом Ася предпочитала не вспоминать: в математике проклятия выглядят убедительнее, если не проверять.

— Не ной, — сказала она своему отражению в черном экране телефона.

Отражение выглядело плохо. Отражение не спало четыре часа.

Билеты она вытянула вчера у старосты в виде мятой распечатки, и тринадцатый был там самый противный: вопрос первый, классификация рунических рядов по географии распространения. Вопрос второй, старший футарк, начертания и значения по Волошину.

Волошин читал у них рунические системы третий год подряд и был единственным на факультете человеком, который не считал их дисциплину мертвой. «Запомните, — говорил он на первой лекции, показывая два снимка одного и того же камня из Готланда. — Вот тут ничего не видно. А вот тут все видно, потому что снимали ранним утром после заморозка, и иней лег в бороздки, которых глаз не различает. Надпись не исчезает. Исчезает разница. Верните разницу, и текст вернется».

Ася тогда записала эту фразу в тетрадь и обвела в рамочку, потому что она была красивая.

Что до старшего футарка, то к третьему часу зубрежки все двадцать четыре знака слились у нее в один сплошной частокол, кроме шестого. Шестой она помнила твердо, потому что его перевод ей нравился.

«Дверь».

Мама позвонила в семь двадцать, когда Ася натягивала джинсы, зажав телефон плечом.

— Ты поела?

— Мам, у меня экзамен.

— Экзамен экзаменом, а есть надо. Ты во сколько освободишься? Я котлеты сделала.

— Я тебе позвоню, — сказала Ася. — Все, все, я побежала, я тебя люблю.

Она сбросила и потом целый месяц вспоминала, что последним, что она сказала матери, было «я побежала».

Университетская библиотека пахла старой бумагой и чьим-то дешевым одеколоном, и этот запах Ася за пять лет учебы успела полюбить как родной. Здесь всегда было тихо, прохладно и предсказуемо. Ни один экзамен, ни один кризис, ни одно расставание не могли испортить этот покой: библиотека стояла с тысяча девятьсот тридцать восьмого года и явно намеревалась пережить всех.

За стойкой сидела Валентина Петровна и разгадывала кроссворд.

— Громова, — сказала она, не поднимая головы. — Сдавать или брать?

— Смотреть.

— Смотри аккуратно, у меня третий стеллаж шатается.

Ася кивнула и пошла между полками. До экзамена оставалось три часа, конспект был безнадежно залит кофе, и в голове держалась одна мысль, простая и здравая: посмотреть таблицу начертаний в нормальном издании, а не в распечатке, где половина знаков напечатана так, что не отличить одно от другого.

Она нашла нужную полку. «Рунические системы Северной Европы», третья снизу, зеленый корешок, тиснение стерто.

Ася потянула к себе тяжелый том в потрепанном кожаном переплете. Книга не шелохнулась. Она потянула сильнее, уперлась ногой в нижнюю полку, как ее сто раз просили не делать. Книга подалась рывком, неожиданно, и Ася качнулась назад, потеряла равновесие, шагнула в сторону и...

Под правой ногой не оказалось пола.

Просто не оказалось. Ася успела подумать: вот и все, нашли провал в паркете, вот почему он всегда скрипел. И провалилась.

Падала она долго. Или быстро, понять было невозможно, потому что вокруг не было ничего, кроме холодного синего света, который не освещал, а скорее поглощал все, на что падал. В этом свете не было верха и низа. Он не грел и не холодил, но кожа на руках почему-то помнила его потом еще неделю, как помнят чужое прикосновение.

Ася закрыла глаза, потом решила, что это глупо, открыла снова и обнаружила, что летит уже не вниз, а в сторону. А потом свет исчез, и она с оглушительным треском и облаком пыли приземлилась на что-то твердое.

Камни. Холодные, неровные, очень настоящие. Один из них немедленно нашел ее правое колено.

Асе потребовалась добрая минута, чтобы перестать кашлять, встать на четвереньки, потом на колени и осмотреться.

Она была в зале.

В огромном зале с каменными стенами, факелами в кованых держателях и сводчатым потолком, уходящим в темноту. Пахло дымом, воском, мокрым камнем и почему-то сеном. Вдоль стен стояли знамена, тяжелые, шитые чем-то тусклым. За длинными столами сидели люди в одеждах, которые Ася видела только в музеях и на исторических реконструкциях, и было их человек двести.

Они все смотрели на нее. Молчали.

Первая мысль была: реконструкторы. Вторая: подвал под библиотекой, где раньше была лютеранская кирха, об этом писали в университетской газете. Третья мысль пришла, когда Ася увидела, что у ближайшего мужчины на поясе висит меч, и меч этот держится на потертом ремне, который явно чинили не один раз, а такие вещи в реквизите не чинят.

Потом кто-то охнул. Потом кто-то встал. Потом поднялся гул, не испуганный, не враждебный, а какой-то торжественный. Благоговейный даже.

— Она пришла, — произнес чей-то голос, глубокий и звонкий одновременно. — Пришла через Врата. Пророчица явилась.

«Хорошо, — подумала Ася. — Хорошо, что пол в библиотеке наконец починят».

Мысль была абсолютно идиотская, и Ася за нее уцепилась, потому что рядом не оказалось ни одной другой.

Ее подняли. Аккуратно, под локти, две руки в перчатках: один человек справа, другой слева. Ася мотнула головой, стряхивая пыль с волос, посмотрела на свои ободранные ладони, потом на дыру в колене джинсов, потом на того, кто стоял прямо напротив нее.

Высокий. Темные волосы, коротко стриженные. Лицо из тех, что называют породистым: четкие скулы, прямой нос, и взгляд у серых глаз был такой, будто он уже вынес вердикт, нашел ее недостаточно интересной и теперь просто ждет, когда это недоразумение разрешится.

Одет он был проще всех в зале. Ася потом поймет, что это и означало здесь высший ранг, но в ту минуту решила, что перед ней завхоз.

— Итак, — сказал он холодно. — Вот наша пророчица.

Интонация была ровно такая, с какой человек принимает просроченный товар и уже прикидывает, как оформить возврат.

— Я не пророчица, — сказала Ася вслух. — Я студентка пятого курса. Что происходит и где я нахожусь?

Кто-то за спиной зашептался. Слова были странные: Ася слышала их как русские, но губы у говоривших двигались не так, и это несовпадение царапало глаз, как плохой дубляж.

Высокий смотрел на нее с выражением человека, которому сообщили, что заказанный редкий артефакт оказался обычным камнем.

— Вы находитесь в Тронном зале дворца Верхнего Аркена, — произнес он с такой точностью, будто читал с таблички. — Столицы королевства Аркения. Меня зовут Эдвард, кронпринц и наследник престола. По Пророчеству Семи Звезд вы должны были прийти через Врата. Вы пришли. Теперь нам предстоит обсудить вашу роль в предстоящих событиях.

Он говорил ровно. Без малейшей теплоты. Будто не человек, а красивый автомат, заряженный официальными речами.

— Роль, — повторила Ася.

— Пророчество достаточно конкретно. Дева из другого мира, пришедшая через Врата в час нужды, станет рядом с наследником. Укрепит трон. Поможет одолеть тьму, надвигающуюся с севера.

Ася посмотрела на него. Он смотрел на нее серьезно, без иронии, без извинений.

Где-то в зале уронили кубок. Звук был долгий, дребезжащий и очень настоящий.

— Подождите, — медленно сказала она. — «Встанет рядом» это звучит как... как замужество?

— В числе прочего.

— Нет.

Тишина в зале стала абсолютной. Ася слышала, как потрескивают факелы и как у нее самой стучит в ушах.

— Нет? — переспросил Эдвард. В его голосе появилось что-то новое. Не злость. Скорее любопытство. Как будто автомат вдруг обнаружил, что у него есть какой-то нестандартный ввод.

— Нет, — подтвердила Ася. — Мне нужно домой. У меня через три часа экзамен.

За столами кто-то нервно засмеялся и тут же осекся.

— Сядьте, — сказал Эдвард. — Вам принесут воды, и мы обсудим...

— Я не сяду. — Ася выпрямилась. Колено дергало, ладони саднило, и это, как ни странно, помогало держаться. — Я не сяду, пока мне кто-нибудь не объяснит по-человечески. Я минуту назад стояла в библиотеке. Меня зовут Ася Громова, у меня есть мама, зачетка и очередь к стоматологу на четверг. Я не ваша дева. Я ничья дева. Верните меня обратно, и я никому не расскажу, что тут у вас происходит, потому что мне все равно никто не поверит.

Эдвард молчал. И в этом молчании было что-то такое, от чего у Аси впервые за все это время по-настоящему похолодело внутри.

Он не собирался спорить. Он просто ждал, когда она сама поймет.

Именно в этот момент что-то взорвалось.

Не буквально: просто один из факелов в дальнем конце зала вдруг вспыхнул ярче, голубым, и кто-то быстро шагнул из этого неестественного огня вперед. Или скорее выскочил, потому что двигался совсем не так, как остальные люди в зале. Легко, почти неряшливо, не вписываясь в церемониальную торжественность момента.

Рыжий. Очень рыжий, медь и огонь буквально, и ростом пониже брата. Куртка застегнута криво, на рукаве что-то черное, вроде сажи. Глаза зеленые, и в них прыгали те же искры, что только что плясали в голубом огне.

По залу прошел вздох, в котором Ася безошибочно услышала знакомую с детства интонацию: так вздыхают, когда на семейный праздник приходит тот родственник.

— О, — сказал он, окидывая Асю взглядом с нескрываемым интересом. — Она настоящая. Занятно.

— Кириан, — произнес Эдвард с интонацией, которая, судя по всему, означала «убирайся».

— Старший брат, — ответил рыжий с интонацией, означавшей «нет». — Ты снова читаешь ей лекцию с места пьедестала? Она только что упала сквозь пол неизвестно откуда, а ты про пророчество. Может, сначала воды?

— Ей уже предложили воды.

— Ты предложил ей воды тоном, которым объявляют войну. — Кириан обошел стол, наклонился, поднял с пола что-то и протянул Асе на раскрытой ладони.

Это была пуговица от ее куртки. Верхняя. Оторвалась при падении.

— Держи, — сказал он. — Первая вещь, которую тебе тут вернули. Запомни этот момент, дальше будет хуже.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Криво, чуть набок.

— Меня зовут Кириан. Я второй принц и семейный позор. Хочешь воды или сразу вина?

Ася смотрела на него три секунды. Потом перевела взгляд на Эдварда, который наблюдал за сценой с видом человека, у которого начинается мигрень.

Потом посмотрела на пуговицу в своей ладони. Обыкновенную серую пуговицу с четырьмя дырками, пришитую матерью в прошлом сентябре, потому что фабричная нитка не держала.

И вот тут ее наконец догнало.

Не тронный зал, не факелы, не двести человек в шерсти и коже. Пуговица. Пуговица была из ее мира, лежала на чужой ладони, и обратной дороги к швейной коробке на кухонном подоконнике не просматривалось никакой.

Ноги сделали единственное разумное в этой ситуации: подогнулись.

Кириан поймал ее раньше, чем она упала.

— Вина, значит, — сказал он себе под нос.