Глава 11. То, что осталось от язвы

Кириан не стал отнимать руку. Он позволял Асе держать свое запястье, как позволяют врачу смотреть то, что и так уже все решило.

– Скажи это вслух, – попросила Ася.

– В архиве она говорила не только с тобой, – сказал Кириан. – Ты слышала слова. Я слышал приглашение. Без слов, сразу под кожу. Как будто кто-то поскребся в дверь, которую я, оказывается, всю жизнь держал незапертой.

– Осколок.

– Осколок. – Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой не по-фирменному, а по-настоящему. – Придворные маги шептались правильно, представляешь? Шестнадцать лет я слушал, как они шепчутся, что во мне осталось что-то от язвы, и все шестнадцать считал их завистливыми идиотами. А они были правы и трусливы. Худшее сочетание, но правы.

– Эдвард знает?

– Эдвард знает с моих восьми лет. Как ты думаешь, почему он шесть лет не пускал меня в закрытый архив? Не потому, что я нарушаю правила. Потому что через открытые Врата тьма получила бы меня целиком. – Кириан забрал руку и опустил рукав. – А позавчера он сказал мне «я ошибался» и открыл замок. Я ждал от брата этих двух слов двенадцать лет, а когда услышал, испугался. Мой брат так говорит, когда считает, что времени больше нет.

Тут полагалось сказать что-нибудь теплое и бесполезное. Теплого и бесполезного у Аси не нашлось.

– Кириан. Если она войдет в тебя, что будет?

– Я стану очень удобным проводником, – сказал он бодро. – У меня есть все, что она любит: чужой поток, шесть лет исследований по переходам и мое плетение, которое рушит двери. Ей даже не придется учиться. Я буду отдавать сам, с улыбкой, и, вероятно, буду уверен, что поступаю правильно.

– И как это остановить?

Он не удивился вопросу. Он его ждал: ответ лег слишком ровно, чтобы не быть отрепетированным.

– Холод она не ест, – сказал он. – Ты сегодня утром это доказала на трех вестниках. Осколок во мне ее природы, а не моей. Если накрыть его льдом и держать достаточно долго, он выгорит.

– «Его», – сказала Ася.

– Ася.

– Ты сказал «он выгорит». Не «оно отвалится». Что еще выгорит вместе с ним?

Пауза была короткой. Кириан не умел долго молчать, это была единственная его слабость как лжеца.

– Осколок сидит в моем потоке с семи лет, – сказал он. – Он врос. Он, собственно, и есть причина, почему у меня такие волосы, такие аномалии, такое отсутствие приличий и такая скорость мышления. Отделить его нельзя. Можно только выжечь вместе с тем, во что он врос.

Ася очень аккуратно села на камень.

– Ты потеряешь магию, – сказала она.

– Я потеряю магию.

– Всю.

– Всю. – Он пожал плечами так похоже на свое обычное пожатие, что становилось тошно. – Знаешь, что самое унизительное? Все мои открытия про переходы честные. Я правда умный. Просто никто уже никогда не отличит, где я, а где трещина.

– Мы найдем другой способ.

– Ася. – Он присел перед ней на корточки, и в зеленых глазах не было ни одной искры. – Обещай мне сейчас одну вещь, пока я еще я. Если она войдет, ты не будешь искать другой способ и не будешь ждать, пока я скажу тебе что-нибудь трогательное моим голосом. Ты накроешь меня льдом и будешь держать, пока белое не сойдет. Даже если я буду просить. Особенно если я буду просить.

– Кириан...

– Обещай. – Впервые за все время, что она его знала, в его голосе не было ни капли веселья. – Я учил тебя месяц бесплатно и испортил при этом любимую книгу. Считай, что беру плату.

Ася смотрела на него и вспоминала огненную птицу, которая летела по ее комнате, и его тихое «у тебя получится лучше, чем у меня, обещаю».

– Обещаю, – сказала она.

– Вот и хорошо. – Кириан выпрямился, и все вернулось: и кривая улыбка, и легкость, и рыжий вихор, упавший на глаз. – Теперь иди спать. Я собираюсь пару часов побыть гениальным, а при тебе это плохо получается, ты все время задаешь неудобные вопросы.

Эдвард нашел ее сам, часа через полтора, когда стало ясно, что спать она не будет.

Он сел на соседнюю колонну, не спрашивая разрешения, и долго молчал, глядя на арку. Свечение по швам за ночь стало ярче, и считать это хорошей новостью не получалось.

– Он вам рассказал, – сказал Эдвард.

– Он мне рассказал.

– Тогда я скажу свое. – Он повернулся к ней. – Ася. Уходите.

Ася моргнула.

– Что?

– Кириан говорит, что малые Врата можно открыть за четыре дня. Он лжет, ему нужно шесть, но лжет из щедрости. Я обещал: если вы захотите уйти, я найду вам дорогу домой лично. Я нахожу ее сейчас. Возьмите шестерых, Готфрида старшим, идите на запад, не заходя в столицу. Мы задержим ее здесь настолько, насколько сможем.

– Насколько сможете, – повторила Ася. – То есть на сколько?

Он молчал.

– Правильный ответ: ни на сколько, – сказала Ася. – Без третьей ваш якорь не стоит. Двое крови держат, третья запирает. Вы это слышали два часа назад, вы это поняли раньше меня.

– Да, – сказал Эдвард.

– Тогда зачем предлагаете?

– Потому что я обещал. – Он смотрел прямо перед собой, на светящиеся швы. – Я даю мало обещаний и держу каждое, даже когда оно стало глупостью. Иначе я не человек, а свод указов. Я предложил. Вы услышали. Теперь можете отказаться, и я вас больше не спрошу.

Ася долго на него смотрела.

– Знаете, что самое обидное, – сказала она наконец. – Месяц назад я бы схватилась за это обеими руками. Я бы даже не дослушала.

– Я знаю, – сказал Эдвард. – Я месяц назад на это и рассчитывал.

– Отказываюсь, – сказала Ася.

Он кивнул. Просто кивнул, и, наверное, это и был у него самый громкий способ разговаривать.

– Тогда последнее. Утром не отходите от меня дальше трех шагов. Мой брат отличный маг и очень плохой пациент. Если он начнет шутить смешнее обычного, зовите меня немедленно.

– А если несмешно?

– Тогда, – сказал Эдвард, – будет уже поздно.

Разбудил ее не звук, а тишина.

Ася открыла глаза в сером дорассветном свету и не сразу поняла, что не так. Караул всю ночь производил ровно один звук: шаги по стеклянной корке. Сейчас этого звука не было.

Она выбралась из палатки.

Туман поднялся выше человеческого роста и стоял стеной. Костры не горели. Лошади стояли, повернув головы в одну сторону, и молчали, и это было хуже всего: лошадь не умеет молчать, когда ей страшно.

Кириан сидел у арки, спиной к светящимся швам, лицом к лагерю.

Рыжины не было. Волосы у него были совершенно белые, от корней, будто их выбелили за одну ночь, и от них шел слабый матовый блеск, как от инея на утреннем ведре.

– Доброе утро, сестра по льду, – сказал Кириан голосом Ивары.

Ася отступила на шаг и заорала так, что сорвала голос:

– Подъем! Все ко мне, к арке!

Загремело железо, кто-то опрокинул котелок, Готфрид рявкнул что-то короткое и злое, и десять человек развернулись в цепь быстрее, чем она успела вдохнуть.

Кириан смотрел на это с ласковым интересом.

– Как славно вы бегаете, – сказал он. Голос был то ее, то его, будто их примеряли по очереди. – Давай без представления, сестра. Мы обе одинаково устали.

– Ты в чужом теле, – сказала Ася.

– Я в трещине, – сказала Ивара. – Тело тут просто прилагается. Мальчик носил мою часть в себе с семи лет, и все эти годы я ждала, когда он подойдет достаточно близко. Он подошел вчера. Он вообще очень старательный: всю жизнь шел мне навстречу и называл это наукой.

Эдвард встал слева от Аси. Молния уже сплеталась вокруг его правой руки, тихо, почти шепотом.

– Отпусти брата, – сказал он.

Кириан посмотрел на него и улыбнулся кривой улыбкой набок. Той самой. У Аси свело пальцы.

– Здравствуй, наследник крови, – сказала Ивара. – Он вчера сидел тут до утра и ждал, что ты выйдешь из палатки и просто посидишь рядом. Он всегда этого ждет. Ты всегда присылаешь приказ.

– Это ложь, – быстро сказала Ася. – Эдвард. Это она.

– Это не ложь, – ровно сказал Эдвард. – Это правда, произнесенная затем, чтобы у меня дрогнула рука. Я знаю разницу. – Он шагнул вперед. – Отпусти брата, или я выжгу тебя вместе с ним.

– Вот теперь я узнаю этот дом, – с удовольствием сказала Ивара. – Триста лет одно и то же: сначала «мы вас очень ценим», потом «мы вас выжжем». Ася, ты видишь? Ты все еще думаешь, что тебя тут кто-то отпустит?

И тогда она перестала играть.

Кириан поднял руку, и огонь, который вырвался из его ладони, был неправильного цвета: не золотой, не белый, не тот, к которому Ася привыкла за месяц. Он был серым. Он шел с тем же изяществом, с той же кирианской экономией движения, и он выжигал.

Первым его принял Готфрид, потому что стоял ближе всех и не подумал отойти. Ася увидела, как десятника вбило в поваленную колонну и как этот немолодой упрямый человек, два дня объяснявший ей, почему в правильном болоте должно квакать, осел на камень и больше не встал.

Второму гвардейцу серое пришлось в щит. Щит просто перестал существовать, а вместе с ним и рука.

– Стена! – заорал кто-то. – Держать стену!

Молния Эдварда ударила в землю перед Кирианом, не в него, отрезая, и серый огонь встал перед ней, как вода перед волнорезом, и обтек.

– Ася! – крикнул Эдвард. – Сейчас!

И Ася не смогла.

Она стояла с поднятыми руками, и холод под ребрами был готов, он рвался наружу, а руки не шли. Потому что там, в двадцати шагах, стоял человек, который каждое утро таскал ей на полигон отвратительный отвар из жженого ореха. Просто потому, что однажды она сказала, что скучает по кофе сильнее, чем по маме, и застыдилась этой фразы, а он нет.

– Я не могу, – сказала она вслух.

– Умница, – сказала Ивара его ртом. – Правильно. Мы ведь можем иначе. Открой мне дверь, и я выйду из мальчика в ту же секунду. Он даже волосы вернет, у меня, знаешь ли, есть чувство прекрасного. Одна дверь, сестра. Мы обе домой, все живы.

Серый огонь пошел по кругу, отсекая гвардейцев от лагеря.

– Все живы, – повторила Ася.

– Все.

– Готфрид уже нет.

– Готфрид старый, – сказала Ивара. – Я предлагаю тебе остальных.

И вот тут внутри у Аси что-то встало на место, тихо и окончательно, как иголка компаса, которая наконец нашла север.

Она вспомнила, как этот же голос триста лет назад сорок раз просил по-хорошему. Как ему сорок раз отвечали молчанием. И как из чужого честного горя вырастает вот это: торговля людьми по одному, с любезной интонацией, чужим ртом.

– Ты меня перепутала, – сказала Ася. – Я не ты.

Она сделала три шага вперед, вдохнула и выпустила холод весь.

Купол встал не над Кирианом, а вокруг него: цельный, прозрачный, граненый, от гари до высоты двух ростов, и серый огонь захлебнулся внутри. Ася держала руки вытянутыми и чувствовала, как из нее уходит все: тепло, силы, чувство пальцев, звуки.

Внутри купола Кириан бился о лед.

Он колотил в него ладонями, и лед был толще любых ладоней. Потом перестал и посмотрел на нее сквозь оплывающую грань.

– Ася, – сказал он своим собственным голосом, и это было хуже всего. – Я тут. Она ушла, честное слово, я тут. Убери. Мне очень холодно. Я никогда в жизни не мерз, убери, пожалуйста.

Лед пел низко и чисто, как поют бокалы.

– Ася, я тебя учил, – сказал Кириан. – Я тебе кофе носил.

– Знаю, – сказала Ася. Слезы шли сами и замерзали на щеках коркой, а стереть их она не могла, потому что руки держали купол. – Прости меня. Ты просил держать. Я держу.

– Ася!

– Я держу, – повторила она.

Белое в нем сходило медленно.

Она видела это сквозь лед: как гаснет ледяная искристость волос, как выжженный добела узел на запястье темнеет и становится ничем, и как вместе с ним уходит синий узор, весь, от кисти до локтя, будто с руки смывают краску.

Когда белого не осталось, Ася сняла лед.

Купол не растаял. Он рассыпался: разом, сверху вниз, сухим мелким снегом, и снег лег на плечи Кириана и не растаял тоже, потому что таять было не о что.

Ася подошла и села рядом с ним на гарь.

Он поднял голову. Волосы у него были белые. Не седые, не выжженные, а именно белые, как у стариков в северных деревнях, и лицо под ними казалось чужим и очень молодым.

– Спасибо, – сказал Кириан. Своим голосом. Хриплым от крика. – Слушай. Я не чувствую огня.

– Я знаю.

– Нет, ты не поняла. – Он поднял ладони и посмотрел на них с вежливым, почти научным недоумением. – Я его вообще не чувствую. Не «не могу зажечь». Его нет. Там, где он был, теперь просто я. – Он помолчал. – Оказывается, меня довольно мало.

– Тебя ровно столько, сколько всегда было, – сказала Ася. – Просто ты впервые видишь себя без подсветки.

Кириан засмеялся. Смех перешел в кашель, а потом он вытер лицо ладонью, размазав по щеке сажу, которая теперь была просто сажей.

– Готфрид? – спросил он.

Ася не ответила.

Кириан посмотрел туда, где у колонны хлопотали над телом двое гвардейцев, и очень долго молчал.

– Это не ты, – сказала Ася.

– Это моя рука, – сказал Кириан. – В таких случаях не считают, чья была голова.

Эдвард опустился перед ним на одно колено, повернул к себе лицо брата и посмотрел в глаза, быстро и профессионально, как смотрит человек, умеющий отличать сотрясение от контузии.

– Чисто, – сказал он.

А потом обхватил рукой белую голову брата и прижал к своему плечу. Держал секунды три. Потом отпустил, встал, и лицо у него было прежнее, официальное, как табличка.

– Раненых в центр колец, – сказал он. – Тела к колоннам. Хранительница, барьер.

Леора не двигалась.

Леора стояла лицом к арке и смотрела в туман, и рука ее медленно поднималась ко рту.

Туман расступался.

Он не рвался и не таял, он именно расступался, как расступается толпа, и из него выходили люди. Много. Шаг в шаг, в одежде всех фасонов за триста лет: истлевшие плащи хранителей, дозорные куртки этого года, мантия придворного мага с обгоревшим подолом. И у них были лица. Обычные человеческие лица, пустые, как окна нежилого дома.

Ася попыталась их сосчитать и сбилась на четвертом десятке.

– Вот они где, – прошептала Леора. – Все, кого она выпила. Она их не убивала. Она их хранила.

Ася почувствовала, как рядом каменеет Эдвард.

Она обернулась.

Кронпринц Аркении смотрел в туман, и с его лица уходило все: контроль, протокол, вся выучка. Ася проследила его взгляд.

Второй в четвертом ряду шла невысокая женщина в дорожном платье, какие носили лет пятнадцать назад. Темные волосы. Прямая спина, слишком прямая, чтобы это было естественно.

– Мама, – сказал Кириан.