Глава 8. Волчата.

Рация зашипела, прорываясь сквозь гул бегущих ног и тяжёлое дыхание.

— Приём! Командир, тут ещё фургоны подъезжают. Что делать? — голос Орлова звучал напряжённо, но снайпер держал себя в руках.

— Не давай им приблизиться, открывай огонь! — крикнул Волков на бегу, лавируя между бетонных опор узкого коридора.

Пауза. Выстрелы вдалеке. И снова голос в рации, теперь с нотками, от которых у Волкова похолодело внутри:

— А ещё тут на башне что-то пикает... Это плохо, да?

Волков споткнулся, но устоял.

— Это очень хреново, Валер! Отстреливай фургоны, держи их на расстоянии! Мы скоро будем!

— Есть!

Группа продолжала бежать по узкому, сырому коридору штольни. Затхлый воздух, тяжёлый и спёртый, сбивал дыхание, врывался в лёгкие колючим холодом, замедлял каждое движение. Казалось, сама тьма вокруг них сгустилась и давила на плечи, пытаясь прижать к земле, не выпустить наружу. Лампы над головой мигали, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые плясали по стенам, словно призраки тех, кто уже не выберется отсюда.

— Почему хреново, Лёх? — Марченко, тяжело дыша, поравнялся с Волковым. Его очки запотели, и он то и дело смахивал капли пота со лба.

— А? Что? — Волков не сразу понял вопрос.

— Ты Валерке сказал, что всё очень хреново. Почему?

Волков на мгновение прикрыл глаза, прокручивая в памяти то, что успел прочитать в лаборатории, пока они искали антидот.

— Пока мы изучали ту комнату, я наткнулся на записи. В водонапорной башне... они закачали туда хлор и аммонал. — Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло. — Это даст газ. При взрыве образуется огненное облако. Оно выжжет всё в радиусе нескольких километров.

— И что нам делать? — Катя, бежавшая следом, побледнела так, что даже в полумраке было видно, как кровь отлила от её лица.

— Бежать, — коротко ответил Волков.

— Куда?! — в её голосе зазвенели слёзы отчаяния. — Мы не проедем несколько километров за три минуты! Облако нас настигнет, Лёша! Мы не успеем!

Волков резко остановился.

Он повернулся к ней — и Катя дрогнула, сделав шаг назад. В его глазах, ещё недавно горевших жёлтым огнём, сейчас была только боль и решимость. Он шагнул к ней, сокращая расстояние, и его ладони — тяжёлые, мозолистые, ещё хранящие тепло недавнего боя — легли на её щёки. Так аккуратно, так нежно, что Катя забыла, где они находятся. Забыла о взрывах, о смерти, бегущей по пятам, о том, что мир вокруг рушится в огне. Она видела только его глаза.

— Я сделаю всё, чтобы спасти тебя, — произнёс он тихо, но каждое слово врезалось в её сознание, как клятва. — Поняла?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Бежим? — он улыбнулся. Устало, но тепло. По-человечески.

— Угу, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы обжигают глаза, но внутри разливается тепло, сильнее любого пожара.

И они побежали. Вместе. К свету в конце тоннеля, который мог оказаться последним, что они увидят.

Наружу они вырвались, когда небо уже начало багроветь от приближающейся катастрофы.

Вдали, метрах в трёхстах, чёрными жуками ползли четыре фургона. Люди в чёрной форме, рассредоточившись, пытались приблизиться к штольне, но каждый их шаг встречал точный, неумолимый выстрел. Орлов работал. Он лежал на вышке, вросший в приклад своей СВД, и каждое его движение было выверено до миллиметра. Выстрел — и один из бойцов в чёрном оседал на землю. Выстрел — ещё один падал, даже не успев вскинуть автомат. Он комментировал каждый попадание, бормоча себе под нос:

— Первый... готов. Второй... тоже не жилец. Третий, сука, прыгает, но куда ты от пули...

Сейчас он делал то, для чего был рождён. Он вёл бой один против десятков. И побеждал. Профессионалы из «Жнецов» были бессильны против хладнокровного гения, затаившегося на старой водонапорной башне.

— У нас осталось минуты две, может, меньше! — крикнул Марченко, взглянув на часы. Его лицо было серым от напряжения.

— Прыгаем в БМП и мчим к школе! — скомандовал Волков.

— А что там? — не понял техник.

— Там есть бункер. Старый, советский, ещё с холодной войны. — Волков уже бежал к броне. — Я надеюсь, он сможет нас укрыть.

— А если нет? — Катя догнала его, схватив за рукав.

Волков обернулся. Посмотрел на неё — и в этом взгляде было всё: страх за неё, надежда, любовь и отчаяние.

— У нас нет выбора, маленькая. — Он коснулся её руки. — Надо рискнуть.

Они запрыгнули в БМП. Марченко, не мешкая, занял место наводчика и, развернув башню, открыл огонь из ПКТ. Крупнокалиберные пули 7,62 косили пространство перед фургонами, не давая «Жнецам» высунуть головы. Старая, видавшая виды советская машина в очередной раз показала, что она — настоящее оружие войны, созданное для того, чтобы выживать в аду.

Зарубин плюхнулся на место механика-водителя, прогревая двигатель. Рёв мотора заполнил всё вокруг. Катя нырнула в десантный отсек и протянула руку Орлову, который уже спускался с вышки, припадая на больную ногу, но не теряя скорости.

Волков, высунувшись из башни по пояс, вскинул автомат. Короткие, аккуратные очереди ложились рядом с людьми в чёрном, заставляя их прятаться. Он не целился в них. Не мог. Не сейчас. Даже зная, что эти люди пришли убивать его и его друзей, он не был готов переступить эту черту. Пока не был.

Орлов влетел в люк, Волков нырнул следом, задраивая крышку.

— Погнали! — заорал он.

Зарубин вдавил педаль газа в пол. БМП, взревев двигателем, сорвалась с места, оставляя за собой клубы пыли и дыма.

— Школа! Где школа?! — крикнул капитан, вглядываясь в карту местности, заученную наизусть.

— Прямо! Километр! — Волков переключился на управление основным орудием. — Жми, командир!

БМП неслась, подпрыгивая на ухабах, гусеницы взрывали землю, оставляя за собой глубокие борозды. Секунды тянулись бесконечно, каждая била в виски, как молот. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Погони не было. Либо «Жнецы» поняли, что преследовать броню на своих фургонах бессмысленно, либо они просто сбежали, почуяв, что через мгновение здесь наступит апокалипсис.

Взрыв прогремел, когда до школы оставалось метров триста.

Ослепительная вспышка озарила горизонт, и в небо взметнулось огромное облако — жёлтое, ядовитое, жадно расползающееся во все стороны. Оно росло, пожирая небо, наливаясь багровым светом.

— Ещё минута — и второй залп! — закричал Зарубин, не сбавляя скорости. — Тогда это дерьмо загорится!

БМП влетела во двор школы, взвизгнув тормозами.

— На выход! Живее!

Они выпрыгнули из машины, осматриваясь. Старое здание школы, обшарпанное, с выбитыми стёклами, выглядело мрачно и неприветливо. Но где здесь бункер? Никто не знал. Молодые бойцы никогда не видели таких убежищ, только в учебниках по гражданской обороне.

И тут из-за угла, из подворотен, из окон школы полезли они. Ржавые... Сотни жёлтых глаз зажглись в полумраке. Они лезли отовсюду, словно земля рождала их. Их вой смешивался с гулом приближающейся смерти с неба.

— Отстреливаемся! Прикрываем друг друга! — заорал Волков, вскидывая автомат.

Бой закипел мгновенно. Короткие очереди, крики, рычание тварей. Патроны таяли с пугающей скоростью. Стрелять точно, в голову, в этой суматохе, на бегу, от усталости и боли было почти невозможно. Каждый промах отдавался эхом в душе.

— Я вижу люк! — закричала Катя, показывая рукой. — Там, во дворе, за теми кустами!

— Прикрываем! — рявкнул Зарубин, занимая позицию.

Они рванули к люку. Орлов, хромая, отстреливался, Марченко перезаряжал на бегу. Катя первой добралась до тяжёлой металлической крышки. Волков рванул её, открывая чёрный зев убежища.

— Катя, вниз! Живо! — приказал он.

Она нырнула в темноту. Следом Марченко, который, оказавшись внутри, сразу помогал спускаться Орлову. Снайпер, превозмогая боль, скользнул в люк.

Волков и Зарубин остались снаружи. Автоматы плевались огнём, сдерживая напирающую орду. Твари были уже в нескольких метрах. Их жёлтые глаза горели голодом.

— Лёха, прыгай! — закричал Зарубин, меняя магазин на автомате.

— Давай ты, командир! Я прикрою! — Волков всадил очередь в морду ближайшей твари.

— Прыгай, говорю! Я следом! — голос капитана сорвался на крик.

— Есть!

Волков, не мешкая, нырнул в люк, приземлившись на бетонный пол, больно ударившись локтем и спиной. Он тут же вскочил, готовый помочь командиру, поднял взгляд вверх и... Тишина.

Автоматная очередь гремела там, снаружи. Короткая, злая, отчаянная. А потом — пауза. Томительная, бесконечная, растянутая, как тетива перед выстрелом.

— Командир! — заорал Волков, бросаясь к лестнице. — Товарищ капитан!

Он полез вверх, но на верхних ступеньках появился силуэт. Зарубин стоял в проёме люка, заслоняя собой свет. Живой.

— Ты куда лезешь, придурок! — закричал он, но в голосе его не было злости. Только боль. И бесконечная, отцовская нежность.

— Да тебя не было! Я хотел... я думал... — Волков заикался, не в силах подобрать слова.

Зарубин посмотрел на него. Улыбнулся. Так, как улыбаются родному сыну, которого, быть может, видят в последний раз.

— Вали обратно. И проживи жизнь, волчонок.

— В смысле?! — Волков похолодел. — Что ты такое говоришь?!

— То и говорю, дурак, — голос капитана дрогнул. — Ручка сломана изнутри. Я сразу заметил. Закрыть люк можно только снаружи. — Он вздохнул, вытирая пот со лба. — Придётся мне остаться.

— Дай я закрою! Ты нужен им! — Волков рванулся вверх, пытаясь вылезти наружу.

Сильная рука Зарубина упёрлась ему в грудь, останавливая.

— Нет, Лёша. — Он смотрел прямо в глаза сержанту. — Им нужен ты. Ей нужен ты. — Капитан кивнул куда-то вниз, где в темноте затаилась Катя. — Скажи им... скажи, что я люблю вас. Всех. Вы мои волчата. — По его щеке скатилась слеза, оставляя мокрый след на пыльной коже. — Вы всегда будете волчатами Зарубина.

— Командир, нет! — закричал Волков, но капитан уже с силой толкнул его вниз.

Волков рухнул на бетон, больно ударившись спиной и головой. Локоть пронзила острая боль — кажется, выбил сустав. Но это были пустяки. Пустяки по сравнению с тем, как рвануло сердце. Он вскочил, бросился к лестнице, но люк над головой уже закрывался. Тяжёлый, металлический, навсегда.

— Нет! — заорал он, молотя кулаками по крышке. — Капитан! Командир! Не-е-ет!

Снаружи донеслись звуки. Очередь автомата Калашникова — короткая, злая, последняя. Крик. Мужской, отчаянный, полный любви и боли. А потом — оглушительный взрыв, от которого содрогнулась земля. Второй залп. Облако газа вспыхнуло, превращаясь в огненный ад.

И сразу после — тысячи, сотни тысяч визгов ржавых тварей, захлебнувшихся в пламени. А потом — тишина. Такая полная, такая абсолютная, что Волков слышал только бешеный стук собственного сердца.

Сколько они просидели в этом сыром, холодном, тёмном бункере — никто не знал. Часы потеряли смысл. Может, несколько часов. Может, сутки. Единственным источником света была свеча, найденная в ящике стола в одной из комнатушек. Она горела тускло, отбрасывая дрожащие тени на заплесневелые стены.

Они сидели вдоль стены, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить остатки тепла. Орлова лихорадило — вывих давал о себе знать, нужны были лекарства, но аптечка осталась в БМП. Марченко кашлял, ёжась от холода и сырости. Катя, подсвечивая слабым брелоком-фонариком, найденным в кармане, пыталась найти что-то полезное, но света едва хватало.

Никто не говорил. Слова застревали в горле, не в силах пробиться наружу.

— Что он сказал? — наконец спросила Катя. Её голос был тихим, хрупким, как тонкий лёд. — Перед тем как закрыл люк?

Волков поднял на неё глаза. По его щекам текли слёзы — он даже не замечал их.

— Что мы всегда будем волчатами капитана Зарубина.

Тишина стала ещё тяжелее.

— Почему он остался? — спросил Марченко, и в его голосе слышалась боль.

— Ручка сломана. Закрыть можно было только снаружи, — прошептал Волков.

— Как мы выберемся? — голос Орлова был хриплым, но в нём чувствовалась сталь, несмотря на лихорадку.

— Я не знаю, — честно ответил Волков. Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Зарубина. Его улыбка. Его последние слова.

Свеча догорела. Пламя дрогнуло в последний раз и погасло, погружая их в кромешную, непроглядную тьму. Они сидели молча. Часы тянулись бесконечно. Батарейки в фонариках садились одна за другой, свет становился всё тусклее, пока не погас совсем. Остался только слабый, почти бесполезный брелок Кати.

И вдруг — лязг. Металлический, грубый звук. Кто-то открывал люк снаружи.

Группа вскочила мгновенно, оружие вскинулось само собой. Слабый свет полился сверху, рисуя на полу бункера дрожащий прямоугольник.

— Выходите, — приказал голос. Чуждый, властный.

— Да хрен тебе! Сам спускайся! — зарычал Волков, вскидывая автомат. В его голосе не было страха — только готовая выплеснуться ярость.

— Отряд «Гамма», с кем я говорю? Кто командует отрядом? — голос оставался спокойным.

— Какая тебе разница?!

— Я генерал-лейтенант Соколов. Спускаюсь к вам. Не стрелять!

На лестнице показался мужчина. Средних лет, подтянутый, в безупречной форме, без оружия. Он щурился, привыкая к темноте после яркого света, и медленно спустился вниз.

— Успокойтесь, ребята, — сказал он мягко. — Я из контрразведки Генерального штаба. Я без оружия. Кто здесь главный?

Волков опустил автомат, но не убрал. Слишком много предательств они пережили, чтобы доверять первому встречному в погонах.

— Младший сержант Волков.

— Имя есть у тебя? - спросил мужчина.

— Алексей. — Волков кивнул, всё ещё не сводя с генерала настороженного взгляда.

— Лёша, расскажи мне, что здесь случилось. Всё. С самого начала.

И Волков рассказал. О том утре, когда их подняли по тревоге. О капитане Зарубине, который хотел идти с ними, но которого не взяли. О предательстве Громова, сбежавшего и бросившего их. О ржавых тварях, о слизи, о лаборатории в штольне, об опытах над людьми. О «Жнецах». О всём, что смог вспомнить.

Генерал стоял неподвижно, слушая. Его лицо каменело с каждым словом. Казалось, он с трудом вмещает в себя этот кошмар.

— Доказательства? — спросил он, когда Волков закончил.

— В штольне, на краю деревни. Там лаборатория. Может, что-то уцелело после взрыва, — ответил сержант.

Соколов кивнул.

— Проверим.

— Что будет с нами? — Волков смотрел прямо в глаза генералу. Без вызова, но твёрдо.

— Официально здесь были учения с применением боевых отравляющих веществ. Произошла трагическая ошибка, — голос Соколова звучал устало. — Вы случайно выжили и смогли остановить утечку. Герои, спасшие мир. — Он сделал паузу. — О правде придётся забыть, ребята. Страна не должна знать. Сами понимаете.

— Что будет с ублюдками из «Ареса»? И с Громовым? — Волков сжал зубы.

— Громов пойдёт под трибунал. Верхушка «Ареса»... поедет валить лес. Далеко и надолго. — В голосе генерала впервые прорезались стальные нотки. — Это я устрою. Лично.

Он оглядел их — измученных, раненных, но живых.

— Пошли наружу, ребята. Вы заслужили отдых.

Они вышли из бункера и замерли. Мир изменился. Земля была выжжена дотла. Всё, что могло гореть, сгорело. Всё, что могло плавиться, оплавилось. В радиусе нескольких километров не осталось ничего живого. Трупы ржавых тварей, спёкшиеся в единую, чудовищную массу, лежали грудами. Запах гари, смерти и чего-то сладковато-химического висел в воздухе. Это был ад. Настоящий, воплощённый.

— Идём. Вертолёт ждёт, — тронул его за плечо Соколов.

— Секунду, — выдохнул Волков.

Он подошёл к обгоревшему телу, лежащему рядом с люком. Узнал его сразу. По осанке. По родным чертам, которые даже смерть не смогла стереть. Опустился на колени. Осторожно, почти благоговейно, коснулся шеи погибшего. Пальцы нащупали тонкую цепочку. Жетон. Он снял его, сжимая в кулаке холодный металл. За спиной стояли остальные. Катя закрыла лицо руками. Марченко отвернулся, пряча слёзы. Орлов, даже не в силах стоять, опирался на него, но смотрел прямо — и в его глазах горела та же боль.

Волков убрал жетон во внутренний карман. Туда, где билось сердце. Рядом с жетонами Плотова, братьев Кузнецовых, разведчика у колодца. Теперь там будет и капитан Зарубин.

— Прощай, командир, — прошептал он.

Вертолёт уносил их прочь от этого проклятого места. Внутри было тесно и шумно, но никто не говорил. Они сидели молча, глядя в иллюминаторы на удаляющуюся выжженную землю. В этом молчании не было шока. Не было отчаяния. В нём была решимость. Они увидели лицо войны. Войны будущего — жестокой, бесчеловечной, где враг может оказаться в твоём штабе, а спаситель — умирает, закрывая собой люк. Они выжили. Не вопреки, а потому что у них была она — семья, сплочённая кровью, потом и слезами. Потому что капитан Зарубин воспитал их настоящими волчатами.

Волков протянул руку и сжал ладонь Кати. Она ответила, переплетая свои пальцы с его. Тепло её руки было единственным, что сейчас имело значение. Они были живы. Они были вместе. И они знали: где бы они ни оказались дальше, что бы ни случилось, они всегда будут помнить одно. Они — волчата капитана Зарубина.

КОНЕЦ.

Конец