Глава 6. Бойня.

Ночь в медпункте. Тишина, которая давит сильнее любого крика.

Волков так и не сомкнул глаз. Он сидел у стены, привалившись спиной к холодным кирпичам, и смотрел в темноту, которую не могли рассеять даже тусклые отблески догорающей свечи. Рядом, на импровизированных лежанках из старых одеял, спали его люди. Точнее, то, что от них осталось.

Катя свернулась калачиком, уткнувшись носом в свой рюкзак. Даже во сне её лицо оставалось напряжённым, а пальцы судорожно сжимали лямку. Марченко растянулся на спине и тихо посапывал, его очки лежали рядом на полу. Орлов устроился у самого входа, положив СВД рядом так, чтобы до неё можно было дотянуться за долю секунды. Даже во сне снайпер оставался начеку — его рука покоилась на прикладе.

А Волков смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается чёрная, липкая пустота.

Мысли ворочались тяжело, как камни. Он пытался сложить картину целиком, но видел лишь обрывки — рваные, окровавленные куски пазла, которые никак не желали стыковаться. Зачем их послали сюда? Почему командование выбрало именно их — зелёных, необстрелянных пацанов, над которыми смеялась вся часть? И главное — зачем Громову понадобилось убивать разведчика, который мог рассказать правду?

Вопросы бились в черепной коробке, как мухи о стекло, и не находили выхода.

А потом в голову полезли воспоминания. Они приходили без спроса, безжалостные и яркие, как вспышки.

Плотов, вечно ковыряющийся в двигателе и напевающий какую-то армейскую чушь себе под нос. Глеб Кузнецов, который одним движением закидывал на плечо ящик с патронами и подмигивал: «Командир, а слабо?». Его братья, неразлучные, как сиамские близнецы. Их разговоры о будущем, о том, кто первый получит офицерские звёзды. Глеб спорил, что он, потому что «я старше». А Костя смеялся и говорил: «Старше — не значит умнее». И Плотов влезал: «Мужики, да какие звёзды, нам бы лычки сержантов получить». Они не дожили, они уже не получат этих лычек.

Волков сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не спасала. Внутри всё горело — не огнём, а ледяной, кислотной яростью. Он чувствовал, как в крови пульсирует что-то чужое, как его тело меняется, становясь быстрее, сильнее, но одновременно — менее человеческим.

Он поднёс руку к лицу и посмотрел на неё в тусклом свете. Вены на запястье вздулись и отливали едва заметным желтоватым оттенком.

— Сколько ещё я продержусь? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было.

Рация, оставленная Марченко включённой на случай, если вдруг поймают хоть какой-то сигнал, внезапно ожила. Из динамика, сквозь шум и треск помех, прорвался резкий, властный голос:

— Группа «Жнец», говорит полковник Мазуров. Приём.

Волков замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

С лежанок мгновенно вскочили все. Орлов уже держал винтовку, Марченко шарил рукой в поисках очков, Катя зажала рот ладонями, боясь выдать себя даже дыханием.

— Группа «Жнец» на связи! — ответил из рации грубый, прокуренный голос.

— Полевой эксперимент «Посев» завершён, — чеканил Мазуров. — Штурмовой отряд отработан как приманка. Неустойчивых к вирусу не обнаружено. Приступайте к фазе «Жатва».

В комнате повисла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

— Полная зачистка? — уточнил командир «Жнецов».

— Именно. Всех мутантов и всех свидетелей — обнулить. Конец связи.

Динамик погас, оставив после себя лишь тихое шипение.

И тогда Волков взорвался.

Он не крикнул — он взревел. Звук вырвался из его груди такой низкий, такой звериный, что Катя инстинктивно отшатнулась. В одно мгновение он опрокинул тяжёлый стол с документацией, бумаги взметнулись в воздух белыми птицами. Кулак врезался в стену, оставляя в кирпиче глубокую выбоину.

— А-а-а-а! — рёв перешёл в вой, полный такой боли и ярости, что у остальных кровь застыла в жилах.

Его лицо исказилось. Это была не просто злость — это было нечто первобытное, вырывающееся из самой глубины естества. Вены на шее, на висках, на руках вздулись до такой степени, что казалось, ещё немного — и кожа лопнет. Они пульсировали в такт бешеному сердцебиению, отливая тем самым мерзким жёлтым светом, что сочился из уличной ржавчины.

— Лёш! Лёша! — Катя бросилась к нему, но на полпути замерла, увидев его глаза.

Они горели. Жёлтым.

— Командир! — Орлов и Марченко вдвоём навалились на Волкова, пытаясь удержать его. Но это было всё равно что пытаться остановить грузовик голыми руками. Волков дёрнулся, сбрасывая их, как нашкодивших котят, и сделал шаг к выходу.

— Алексей! — голос Кати прорвался сквозь пелену бешенства. Тонкий, отчаянный, полный слёз. Она схватила его за руку, вцепилась мёртвой хваткой, повисла на нём всем телом. — Лешенька, пожалуйста, вернись! Пожалуйста!

Её прикосновение было тёелым. Живым. Человечным.

Волков замер. Жёлтый огонь в его глазах дрогнул, заколебался, словно наткнувшись на невидимую преграду. Он моргнул раз, другой — и пламя начало угасать, уступая место прежнему, усталому, но такому родному взгляду.

Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. А потом его руки — всё ещё дрожащие от перенапряжения — медленно, неуверенно поднялись и легли Кате на спину. Он обнял её.

— Тише... тихо, Катён, — прошептал он хрипло, уткнувшись носом в её макушку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Всё будет хорошо.

Она не верила ему. Конечно, не верила. Как может быть хорошо, когда мир рушится, когда их считают мясом, когда он сам превращается в чудовище у неё на глазах? Но она продолжала стоять, вцепившись в него, и чувствовать, как под её щекой бьётся его сердце. Живое. Человеческое. Её.

Орлов и Марченко переглянулись и молча отошли, давая им это мгновение. Сами они давно уже перестали быть просто сослуживцами. Они стали семьёй — странной, искалеченной войной семьёй, где каждый готов был умереть за другого. И сейчас они понимали: Волкову нужна Катя, чтобы остаться человеком. А Кате нужен Волков, чтобы не сойти с ума.

Утро наступило слишком быстро. Серый, мутный рассвет просочился сквозь щели в ставнях, разгоняя тьму, но не разгоняя страха.

Завтрак был скудным — остатки консервов, галеты, найденные в медпункте, и растворимый кофе, который Орлов с видом заправского бариста разлил по жестяным кружкам. Но после всего, что они пережили, даже это казалось пиром.

Катя сидела в углу и аккуратно укладывала в рюкзак свои вещи. Полевой микроскоп, набор реактивов, пробирки с образцами — всё это было не просто инструментами. Это было единственное, что осталось у неё от прошлой жизни.

Микроскоп подарила мама. За неделю до того, как её группа спецназа ушла на задание, с которого не вернулась. Катя помнила её руки — сильные, в мозолях от оружия, но такие нежные, когда она гладила дочь по голове. «Ты станешь лучшим медиком, Катюша. Я знаю».

Отец пропал после гибели матери. Просто исчез из её жизни — то ли не выдержал горя, то ли сам ушёл в какую-то тень, о которой Катя предпочитала не думать. Бабушка вырастила её, баловала, как могла, и тихо плакала по ночам, когда думала, что внучка не слышит. Она хотела, чтобы Катя стала врачом в обычной больнице, вышла замуж, нарожала внуков. Но Катя выбрала другое. Она пошла по стопам матери — в армию, в самое пекло. Чтобы чувствовать себя ближе к ней. Чтобы доказать, что она достойна.

Она подняла глаза и поймала взгляд Волкова. Тот что-то объяснял парням, показывая на карте маршрут к штольне, но на мгновение отвлёкся и посмотрел прямо на неё. И в этом взгляде не было желтизны. Только тепло. Только забота.

Катя улыбнулась и поняла: она сделала правильный выбор. Даже если этот выбор приведёт её в могилу.

Волков, заметив, что она наблюдает, кивнул ей и пододвинул поближе кружку с кофе и открытую банку тушёнки.

— Ешь давай, — сказал он мягко, но настойчиво. — Нам силы понадобятся.

Катя покраснела, но послушно взяла кружку. Кофе пах так, будто это был не растворимый порошок, а лучший в мире напиток. Консервы казались изысканным блюдом. Она с наслаждением жевала, наблюдая за парнями. Орлов, обычно хмурый и молчаливый, сейчас что-то оживлённо обсуждал с Марченко, даже позволяя себе скупые улыбки. Юра, поправляя сползающие очки, жестикулировал и расписывал, как они «наваляют этим ублюдкам». На миг, всего на миг, показалось, что это просто учения, просто очередной полевой выход, и ничего страшного не происходит. Идиллия длилась недолго.

Удар!

Мощный, сотрясающий всё здание удар пришёлся в одно из окон. Металлические ставни взвыли, прогнулись внутрь, оставив огромную рваную дыру. Сквозь щель хлынул ледяной воздух, а вместе с ним — визг, рычание, многоголосый вой, от которого кровь стыла в жилах.

— Они здесь! — крикнул Орлов, хватая винтовку.

Но Волков уже не слушал. Его лицо преобразилось. Исчезла усталость, исчезло сомнение — осталась лишь хищная, звериная радость. Уголки губ дрогнули в страшной ухмылке. Он схватил топор — тот самый, что нашёл в пожарке, — и рванул к выходу с такой скоростью, что воздух свистнул у него за спиной.

— Волков! — крикнул Орлов, но дверь уже захлопнулась за командиром.

— Валера, на чердак! — рявкнул Марченко, вскидывая автомат. — Прикрывай сверху! Я здесь!

Орлов метнулся наверх, перепрыгивая через ступеньки, его СВД уже была готова к бою. Марченко приник к щели в ставнях, поймал в прицел мелькающие ржавые тела и открыл огонь. Автомат затрясся в руках, выплёвывая гильзы с мерным, успокаивающим звоном.

— Катя! — крикнул Волков уже снаружи, и его голос перекрыл шум боя. — Закрой за мной дверь и никого не впускай, кроме меня!

— Есть! — выдохнула девушка.

Дверь лязгнула, захлопываясь за ним. Катя осталась одна. В руке — пистолет, в ушах — грохот выстрелов и вой тварей. А в груди — холод, ледяной и тяжёлый. Но она не дрожала. Она заняла позицию у двери, контролируя и вход, и лестницу на чердак. Маленькая, хрупкая, но сейчас — боец. Элитно-штурмовой группы. Дочь своей матери. Боевая единица отряда Волкова.

Снаружи творился ад.

Волков вылетел из двери и на мгновение замер, оценивая ситуацию. Их было много. Не меньше трёх десятков жёлтых глаз горели в предрассветном сумраке, окружив медпункт плотным кольцом. Мерзкие, сгорбленные фигуры скалили пасти, из которых текла тягучая ржавая слизь. Они ждали. Словно знали, что добыча сама выйдет им в руки. В голове Волкова промелькнули лица. Плотов, братья Кузнецовы, разведчик у колодца, старый библиотекарь. И Катя. Катя, которая сейчас там, за дверью, с пистолетом в дрожащих руках.

— Не дождётесь, — прошептал он и прыгнул в гущу.

Танец смерти начался. Топор свистел в воздухе, описывая немыслимые дуги. Волков не просто рубил — он кромсал. Головы тварей лопались, как переспелые тыквы, разбрызгивая вокруг маслянистую жижу. Конечности отлетали в стороны, тела падали под ноги, но он не останавливался. Он двигался быстрее, чем можно было уследить, уходя от ударов, нанося свои, снова уходя.

Сверху бил Орлов. Каждый его выстрел находил цель — жёлтые глаза гасли один за другим. СВД работала как часы, размеренно и смертоносно.

Из окна строчил Марченко, поливая свинцом фланги, не давая тварям зайти командиру в спину.

Но их было слишком много.

Топор затупился. Волков чувствовал это каждым ударом — вместо того чтобы рубить, лезвие теперь дробило, вязло в костях, требуя больше силы, больше времени. Под ногами хрустели тела, мешая двигаться, сбивая темп.

И тут — хруст! Рукоять топора не выдержала и переломилась пополам.

На мгновение Волков замер, глядя на бесполезный обломок в руке. Этого мгновения хватило. Две твари бросились на него одновременно. Он увернулся от одной, но вторая вцепилась ему в ногу. Челюсти сомкнулись на икре, и огненная, адская боль пронзила всё тело. Волков закричал — не от страха, от ярости и боли. Тут же вторая тварь впилась ему в плечо. Кровь хлынула ручьём. Но это была уже не совсем кровь — густая, тёмная, с ржавым отливом.

Собрав волю в кулак, Волков вырвался из пастей, оставляя в них куски собственной плоти. Он выхватил из разгрузки боевой нож и встал в стойку, готовый дорого продать свою жизнь.

Но твари не спешили. Они отступили на шаг, окружая его, наслаждаясь моментом. Жёлтые глаза горели торжеством.

И вдруг вдалеке послышался звук, от которого сердце Волкова пропустило удар.

Рёв мотора. Рёв двигателя БМП.

Старая, видавшая виды бронемашина вылетела из-за угла и, не сбавляя хода, врезалась в толпу тварей. Тела разлетались под гусеницами, раздался хруст и визг. Волков, воспользовавшись замешательством, рванул в сторону, но одна из тварей, изловчившись, вцепилась ему в руку — в ту самую, где был нож. Ярость захлестнула его с новой силой. Он схватил тварь за голову свободной рукой и сдавил так, что череп хрустнул и лопнул, как яичная скорлупа. Ржавая жижа брызнула ему в лицо.

В этот момент дверь медпункта распахнулась и на пороге появилась Катя.

Она выбежала, чтобы помочь, но замерла, увидев его. Глаза Волкова горели жёлтым — ярко, нестерпимо, как два прожектора. Кожа на лице побледнела, стала почти серой. Из ран на руке и ноге сочилась не кровь — та самая ржавая слизь. Он стоял над телом твари, тяжело дыша, и в его взгляде не было ничего человеческого.

Но для Кати он всё равно оставался её Волковым. Она не испугалась. Она вскинула пистолет и, целясь поверх его плеча, тремя точными выстрелами сняла двух тварей, пытавшихся подобраться сзади.

— Лёша, назад! — крикнула она, и её голос прозвучал как приказ.

БМП тем временем развернулась, подминая под себя ещё несколько мутантов. С лязгом откинулся люк механика-водителя, и оттуда показалось лицо, которое никто из них не ожидал увидеть. Капитан Зарубин.

— Волчата, живо на броню! — рявкнул он, и в его руках одна за другой полетели гранаты. Взрывы разметали ближайших тварей, давая группе драгоценные секунды.

Марченко вылетел из здания первым, навьюченный всеми рюкзаками сразу. Он двигался с нечеловеческой для такой ноши скоростью и буквально взлетел на броню, занимая место у пулемёта.

— Орлов! — заорал Волков, отбиваясь ножом от наседающих тварей. — Живее!

Снайпер появился в окне чердака, лихорадочно оценил расстояние и прыгнул. Приземлился неудачно, подвернув ногу, но тут же вскочил и рванул к машине. Волков прикрывал его, всаживая нож в каждую тварь, что пыталась приблизиться.

— Давай! — крикнул он, когда Орлов вскарабкался на броню и нырнул в люк, чтобы помочь Марченко с огнём.

БМП тронулась. Волков сделал несколько стремительных прыжков и, ухватившись за поручень, закинул себя внутрь десантного отсека, прямо в объятия Кати.

— Уходим! — заорал Зарубин, и машина, взревев двигателем, рванула с места.

Орлов и Марченко вели шквальный огонь из всех орудий, не давая тварям преследовать их. А в десантном отсеке Катя, не обращая внимания на тряску и грохот, разрывала индивидуальные перевязочные пакеты и накладывала жгуты на раны Волкова.

Она плакала. Потому что из ран текла не кровь. Потому что под её пальцами кожа была неестественно бледной. Потому что когда она заглянула в его глаза, там горели два жёлтых огонька.

Её мир рушился. Ей было плевать на ржавых, на жнецов, на предательство командования. Ей было плевать на весь мир. Потому что её мир, её Лёша, уходил от неё — превращался в нечто, чего она боялась больше смерти.

Минут через двадцать бешеной гонки БМП наконец остановилась. Двигатель заглох, и наступила оглушительная тишина. Они выбрались наружу и замерли, глядя на фигуру у брони.

Капитан Зарубин стоял, опершись на ствол пулемёта, и смотрел на них. За эти несколько дней он постарел лет на десять. Глубокие морщины прорезали лицо, седина густо посеребрила виски, а глаза... глаза были полны такой боли, что у Кати сжалось сердце.

— Привет, волчата, — сказал он тихо, и в его голосе было столько тепла, столько невысказанной нежности, что Орлов, обычно сдержанный похожий на глыбу льда, шагнул вперёд и обнял его. За ним Марченко. Потом Катя.

Они обнимали его, как дети, нашедшие отца после долгой разлуки. Прижимались к нему, впитывая его тепло, его силу, его уверенность. Он был здесь. Он пришёл. Он не бросил их. И только Волков стоял в стороне.

Он стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Комок подкатил к горлу, такой огромный, что дышать стало невозможно. А потом слёзы хлынули сами — беззвучно, неудержимо, вымывая из души всю боль, всю вину, всё отчаяние, что копилось эти дни.

— Лёх, прекращай, — Зарубин подошёл к нему и положил тяжёлую руку на плечо. По-отечески. По-родному.

— Командир... я... — голос Волкова сорвался. — Я подвёл всех. Я подвёл их. Я подвёл вас.

— Это не твоя вина, — твёрдо сказал капитан. — Ты и так получил сполна.

— Да плевать мне на это! — вскипел Волков, и в его глазах снова мелькнула желтизна. — Я не смог их спасти! Плотова, братьев... Я их командир! Я должен был!

— Ты спас её, — Зарубин кивнул на Катю, которая смотрела на них со смесью надежды и ужаса. — Она твой лучик света, Лёша. Держись за неё. Ты спас своего снайпера. Ты спас своего техника. Я видел, как ты с голыми кулаками бросался на мутантов, чтобы выиграть им время. Не смей себя винить. Слышишь? Не смей!

— Но... — попытался возразить Волков.

— Младший сержант Волков! — голос Зарубина стал жёстким, командирским. — Я приказываю тебе взять себя в руки!

Волков дёрнулся, вытянулся по стойке смирно.

— Есть!

Он поднял глаза. Жёлтое свечение ударило в лицо капитана, но тот даже не моргнул. Только нахмурился, разглядывая изменения в своём лучшем бойце.

— Разберёмся, — пообещал он. — Всему своё время.

Только сейчас Волков огляделся по-настоящему. Они стояли у входа в старую штольню. Рядом темнели корпуса чёрных фургонов — тех самых, о которых говорил библиотекарь Фёдор. Чуть поодаль высилась водонапорная башня, а на ней — свежеустановленная вышка дозорного с антеннами и прожекторами.

Но больше всего поражал вход в штольню. Вместо старой, заколоченной досками дыры там теперь красовалась массивная гермодверь — такая же, как на секретных объектах. А рядом, аккуратно сложенные штабелями, стояли ящики с новеньким оружием и патронами.

— Ну что, волчата, — Зарубин обвёл их взглядом, и в уголках его губ дрогнула тёплая, почти счастливая улыбка. — Идём?

И они пошли. Вперёд — в неизвестность, к ответам, к новой битве. Вместе. Как одна семья. Как стая волков, которая движется вперёд осваивая новые земли.