Глава 4. Трудное решение.

Сумерки накрывали деревню стремительно, будто здесь, в этом проклятом месте, само время ускорило свой бег. С каждой минутой тьма сгущалась, обволакивая руины домов, искореженные заборы, пустые глазницы окон. Тишина давила на уши так, что начинало звенеть в висках, и лишь тяжёлое, рваное дыхание бойцов, пробирающихся сквозь глухую, вымершую улицу, нарушало это гнетущее безмолвие.

Ржавчина разрасталась на глазах. Она уже не просто покрывала стены — она пульсировала, дышала, словно нечто живое и, казалось, вполне разумное. Стоило кому-то из группы устремить на неё взгляд, как она замирала, притворяясь безжизненной коркой, но в следующую секунду, стоило отвернуться, снова начинала своё мерзкое, медленное шевеление. Ощущение, что за ними следят сотни невидимых глаз, не отпускало ни на минуту — давящее, липкое, сводящее с ума.

Марченко, пригнувшись, шёпотом переговаривался с Катей, его слова тонули в вязкой тишине. Орлов каждые несколько секунд вскидывал СВД, всматриваясь в оптику, выцеливая тени, что могли скрываться в переулках. Волков же двигался впереди, словно хищный зверь, не выпуская из руки топор. Дрожь, что била его первые часы в этом аду, исчезла бесследно — теперь в каждом его движении сквозила хищная, голодная собранность. Он не просто шёл — он высматривал жертву. И лишь одно оставалось неизменным: могильный холод, поселившийся глубоко внутри каждого из них. Холод, который не мог прогнать ни быстрый шаг, ни тяжелая экипировка. Осенний ветер, пронизывающий до костей, лишь усиливал это ощущение, будто сама природа сговорилась выстудить из них остатки жизни.

На дорогу начал ложиться туман. Он выползал из низин, тянул свои белесые щупальца к ногам, заволакивал пространство, делая и без того жуткую атмосферу невыносимой. Обычное для осени явление здесь казалось зловещим предзнаменованием.

Свернув по главной улице, бойцы наконец увидели двухэтажное здание районного отделения полиции — их цель. План был прост: зайти, найти информацию, разжиться чем-то полезным, если повезёт, и уйти до того, как окончательно стемнеет.

Но едва они приблизились к крыльцу, тишину разорвал пронзительный, полный агонии человеческий крик. Волков не раздумывал ни секунды — он рванул внутрь, остальные, не сговариваясь, бросились следом.

Картина, открывшаяся им в коридоре, была достойна самого дна преисподней. На полу корчился сотрудник полиции в разодранной форме, а над ним, вцепившись мёртвой хваткой, копошились несколько озверевших тварей. Они рвали его на части с той же жадностью, с какой голодные псы рвут брошенный кусок мяса.

Алексей ворвался в гущу, и его танец смерти начался снова. Но теперь он был ещё быстрее, ещё беспощаднее. Каждый удар топора отсекал конечности, пробивал черепа, разбрызгивая вокруг маслянистую, вонючую жижу. Движения его казались неестественно резкими, почти нечеловеческими — он не думал, не целился, просто повиновался инстинкту, что проснулся в его крови. Прошло всего несколько мгновений, и всё было кончено.

Волков стоял, тяжело дыша, над изуродованным телом полицейского, и смотрел на то, что от него осталось. Он снова не успел. Снова. Этот человек, ещё минуту назад живой, моливший о помощи, теперь лежал с вырванным горлом, и его остекленевшие глаза смотрели в потолок с немым укором. Это был его личный ад, проигрывающийся вновь и вновь.

— Записи! — прервал тишину взволнованный голос Марченко. Техник уже стоял у стола дежурной части и листал старый журнал.

Волков моргнул, прогоняя наваждение, и повернулся к нему.

— Что с ними?

— Вызовы, командир. Все зафиксированы. И вот, смотрите, неделю назад их стало просто огромное количество. — Марченко ткнул пальцем в страницу. — Всё произошло в один день. Буквально за сутки.

Орлов, не опуская винтовки и контролируя вход, бросил через плечо:

— И что это значит?

— Это значит, — ответил техник, уже листая другую подшивку, найденную в ящике стола, — что это не природная хрень, не какая-то там мутация. Это похоже на... на выпущенный вирус. Целенаправленный.

— Очень на это похоже, — едва слышно прошептала Катя, её лицо побелело ещё сильнее.

— Так. — Волков взял себя в руки, голос его обрёл привычную твёрдость. — Делимся по двое, обыскиваем здание. Оружие, патроны, провизия, — всё, что найдём в общем. И уходим. Времени нет.

Орлов и Марченко скрылись в коридоре, ведущем к оружейной комнате. Волков с Катей направились в другую сторону — там находились кабинеты, комната для допросов и небольшой пищеблок.

Спустя пятнадцать минут они вновь встретились у дежурки. Добыча оказалась скудной: несколько бутылок с водой, пачка печенья, две банки тушёнки, пистолет Макарова с двумя запасными обоймами. Но самой ценной находкой стали портативные рации — старые, но рабочие. Марченко быстро настроил общую волну, и каждый прикрепил свою рацию к разгрузке. Остальные припасы техник сложил в свой объёмный рюкзак. Несмотря на невысокий рост и очки, придававшие ему типичный вид «ботаника», Марченко был неожиданно силён — под формой угадывались крепкие мышцы, а груз за спиной, казалось, ничуть не замедлял его.

И тут в эфире раздался треск.

— Меня кто-нибудь слышит? — голос был надтреснутым, с хрипотцой, пробивался сквозь помехи.

Марченко первым схватил рацию, нажал кнопку.

— Кто говорит? Приём.

— Библиотекарь я... Фёдор... — ответил голос, задыхаясь и покашливая.

— Где вы находитесь? — быстро спросил техник.

— В библиотеке... Вы, видать, не местные... Но я каждые три-четыре часа печку топлю... Дым из трубы, вы должны были видеть...

Волков взял рацию у Марченко.

— Мы видели. Идём к вам, Фёдор. Держитесь.

— Жду... Жду, ребятки... Только поторопитесь... — голос оборвался, в динамике снова затрещали помехи.

Группа быстро собралась и выскользнула на улицу. Темнота уже почти полностью поглотила деревню. Ржавчина, словно живая, начала медленно наползать на стены отделения полиции, поглощая здание, которое когда-то должно было защищать людей. Орлов, вскинув винтовку, осмотрелся и указал вдаль: над крышами, метрах в семистах, поднимался чёрный, густой, напористый дым. Видимо, Фёдор подбросил в печь что-то сильно коптящее, чтобы его нашли как можно быстрее.

Коллективное решение было единственным — бежать. Бежать, чтобы успеть, пока ночь не вступила в свои права окончательно. Они рванули вперёд, соревнуясь с надвигающейся тьмой. Из разных уголков деревни доносились рычание и тоскливый вой тварей — те явно активизировались с наступлением сумерек, рыская в поисках свежего мяса. Вдалеке, со стороны окраин, несколько раз простучали автоматные очереди, быстро стихнув. То ли пехота, державшая оцепление, отбивала очередную атаку, то ли ржавые прорывались сквозь кольцо. Волков невольно представил, что будет, если эти твари всё же вырвутся в большой мир. Как быстро он превратится в такое же выжженное, ржавое кладбище. Детские площадки, где смех и крики малышей, сменятся на рычание голодных мутантов. Вместо людей, спешащих на работу, по улицам будут бродить стаи обезумевших существ, а все краски жизни перекроет эта проклятая, всё пожирающая ржавчина. К горлу подкатил горький ком. Он понимал: даже ценой собственной жизни он обязан не допустить этого. Не позволить миру превратиться в одну сплошную гниющую субстанцию.

Наконец они достигли старого здания сельской библиотеки. Это был приземистый деревянный дом с мезонином, давно не знавший ремонта. Прежде чем войти, группа по привычке обошла его по периметру. Окна оказались наглухо заколочены досками, но все понимали: если нападут ржавые, это не защита. Они видели, как те рвали броню БМП, а здесь — всего лишь гнилые доски. Задерживаться в таком месте — смертельный риск.

Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью, дымом и ещё чем-то сладковато-гнилостным, уже привычным. Они замерли, прислушиваясь. Тишину разрывало тяжёлое, хриплое дыхание, доносившееся из дальней комнаты.

Пройдя туда, они увидели его — старика в старой фуфайке, сидевшего прямо на полу возле проржавевшей печки-буржуйки. Рядом аккуратной кучкой лежали дрова и несколько книг. Но самое жуткое было в другом: ноги старика от колен и ниже покрывала та самая бурая ржавчина, которая словно срослась с полом. Казалось, что она прорастает сквозь него, врастая в доски, приковывая к месту. Старец не мог встать — он явно устроился тут заранее, понимая свою участь, и теперь лишь поддерживал огонь, чтобы его заметили. Рядом с ним темнела куча, покрытая каким-то мхом или плесенью, в которой угадывались останки человеческого тела.

— Приветствую вас, ребятки, — голос старика был тих, он говорил с трудом, часто кашляя. — Простите уж, что не встаю. Сами видите — прирос.

— Да уж, ситуация... — Орлов не закончил, окидывая комнату быстрым цепким взглядом.

— Как это случилось? — спросил Марченко, с трудом скрывая ужас.

— Хворь, сынок. Хворь. — Фёдор дрожащими руками достал папиросу, прикурил от спички.

— Нихера себе Хворь! — Не сдержался техник.

— Не выражайся, — вдруг строго добавил он, заметив реакцию техника. — Молодой, а как сапожник ругаешься.

— Расскажите, Фёдор. Что здесь произошло? Откуда это всё? — Волков шагнул вперёд, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

— Садитесь, коли не брезгуете. — Старик махнул рукой, бросил окурок в печь и тут же закурил новую папиросу. — Всё, как в кино вашем, началось... Утром я, значит, в лес сходил. По грибы, по ягоды, травки там целебные — я ж травник. Набрал полную корзину, пришёл домой. Заварил чайку, добавил того, чего насобирал. Бабку свою, внучку Дашеньку напоил, соседа Митьку-алкаша угостил. И пошли мы с Манькой, с бабкой то есть, в поле — землю перекопать, к зиме готовиться. Денёк, помню, солнечный стоял, вовсе не осенний. Хороший денёк...

Он замолчал, затянулся, и по его морщинистым щекам потекли слёзы. Он вытер их рукавом.

— Вернулись мы под вечер. Заходим в избу, а там... Дашенька наша сидит, и кошку ест. Нашу Мурку, что десять лет с нами жила. Глаза у неё жёлтые, как у волка, зубы острые, кожа бледная, и взгляд... нечеловеческий. Бабка моя к ней кинулась, а та на неё — и за горло... Я стоял, как столб, смотрел. Испугался до смерти. Потом очнулся — и бегом в сарай, заперся. Через несколько часов слышу — стекло звенит. Выглянул в щель, а они, значит, окно разбили и наружу повылазили. Оба — и внучка, и бабка. Хворь их одолела, ничего не соображали. А потом по деревне крики начались, вопли, стоны. Я понял, что дело дрянь. Схватил вилы, и сюда, в библиотеку. Позже и участковый наш, Петрович, прибежал. Да не успел — хворь его прямо на пороге сшибла, — старик кивнул на кучу под стеной. — А я вот медленнее превращаюсь. Видать, организм крепкий, да и травки, что пил, может, задержали. Только вас дождаться хотел. И дождался. Теперь и отлегло малость.

Катя несмело выглянула из-за спины Волкова.

— Дедушка, можно я у вас кровь возьму? На анализ? — голос её дрожал.

— Бери, дочка. Хоть руку отруби — мне уж без разницы, — усмехнулся Фёдор, закуривая третью папиросу. — Я вот ещё что вспомнил. Когда всё началось, я окна заколачивал и видел, как две чёрные машины к нашему медпункту проехали. Иномарки, не наши. Быстро так проскочили. Окна чёрные, номеров нет, жуткие такие.

— Где медпункт? — насторожился Волков.

— Да тут недалече, метров пятьсот по дороге. — Старик протянул Кате руку, и та, превозмогая дрожь, взяла кровь. — А вас-то, сынки, много сюда пришло?

Волков помолчал, чувствуя, как в груди снова заныла старая рана.

— Остались только мы.

— Ой, плохо дело, плохо... — покачал головой Фёдор. — Слушайте тогда. На краю села есть старая штольня, ещё с войны. Там наши партизаны склад боеприпасов держали. Думаю, взрывчатка там до сих пор есть. Должна быть. Пригодится вам.

Волков кивнул, встречая взгляд старца.

— Спасибо, Фёдор. Пригодится.

Они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд библиотекаря был полон мольбы и понимания.

— Ты сделаешь это? — спросил он тихо.

Волков знал, о чём речь. Медлить было нельзя.

— Да.

Старик улыбнулся, обнажив редкие зубы.

— Спасибо, сынок...

Он затянулся в последний раз, закатил глаза, и дым вместе с последним вздохом вырвался из его лёгких.

Волков не дал себе ни секунды на раздумья. Рука взметнулась, и топор со свистом опустился на голову старика. Короткий, тошнотворный хруст ломаемых костей разнёсся по комнате. Тёмная, почти чёрная, смешанная с ржавчиной кровь потекла по морщинистому лицу, закапала на старую фуфайку.

Катя вскрикнула и зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать в голос. Орлов и Марченко молчали, лишь смотрели на дело рук своего командира. В их глазах не было осуждения — только понимание. Для Фёдора это был лучший, единственный возможный исход.

В наступившей гробовой тишине Волков медленно вытер лезвие о тряпку найденную в комнате, спрятал топор за пояс и повернулся к своим. Его лицо было непроницаемо.

— Уходим. Нам нужно в медпункт. А потом — к штольне. Там могут быть ответы.