Глава 3. Боль.
Сознание вернулось к Волкову не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного омута. Он открыл глаза, и мир явился ему расплывчатым, тяжёлым пятном. Дыхание хрипело и рвалось где-то в глубине груди, каждый вдох давался как удар по рёбрам. Голова была не просто больной — она была раздробленной изнутри, осколки мыслей впивались в сознание, не складываясь в картину. Он с трудом приподнялся на локтях, и комната проплыла перед глазами. Небольшое помещение, похожее на склад или архив. Стеллажи, нагруженные книгами в потёртых переплётах и папками, покрытыми вековой пылью. В углу — убогий матрас, на котором он лежал, и запах сырости, плесени и чего-то ещё… металлического, приторного.
— Ты как? — голос из темноты был не просто нежным. Он был хрупким, как тончайший лёд на луже, готовым треснуть от любого движения.
— Катя? — Волков попытался сесть, и мир снова качнулся. Голос прозвучал чужим и сиплым. — Где мы?
— Конечно я, Лёш. Кто ж ещё? — Она появилась из тени, материализовалась, как видение. Но видение это было измождённым. Под глазами — синяки усталости, руки в царапинах. Она подошла, и её холодные пальцы коснулись его лба. Прикосновение было стремительным и беглым, как у врача, боящегося заразиться. Сунула в руку термометр, дала горсть таблеток. Действия её были чёткими, автоматическими, но где-то в глубине глаз плескалась тихая, сдерживаемая паника.
— Кать, где мы? — повторил он, озираясь.
— В местной пожарной части. Вернее, в том, что от неё осталось. Заброшена, но стены… стены целы. Забор, ставни на окнах. Это спасло. Здесь они нас пока не нашли.
— Остальные? — вопрос повис в воздухе.
— Орлов наверху, на вышке, в дозоре. Марченко в гараже ковыряет какой-то древний грузовик, пытается вдохнуть в него жизнь. — Она отвернулась, её плечи слегка содрогнулись. — Больше никого нет.
И она рассказала. Голос её сначала был ровным, сухим, как доклад, но с каждым словом в нём появлялись трещины. Преследование. Новые тактики ржавых — групповые, самоубийственные атаки, словно рой саранчи. Хаотичная стрельба, бесполезная против этой стальной целеустремлённости. Переворот, лязг, грохот, крики. Они смогли перевернуть нашу БМП. И Плотов… Плотова они настигли первым. Здесь голос Кати сломался окончательно. Она замолчала, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрела в стену, но будто не видя её.
— Он… он лишь крикнул, чтобы мы бежали. А потом… потом был взрыв его гранаты… — она сглотнула комок, говоря уже шёпотом, будто боялась, что её услышат не только они. — Они так жадно набросились на него… это и спасло нас. Пока они… пока они его… мы выбрались.
Дальше — бегство. Мы бежали и понимали, что вот-вот они нас настигнут. А потом Глеб Кузнецов остановился и взвалил свой пулемёт на землю. Он велел нам бежать и не оглядываться. И его братья, которые не могли уйти остались с ним. Они просили выжечь тут всё как только ты проснёшься. И крики. Не крики ужаса, а крики ярости, прикрывающие наш отход, пока не стихли в мёрзлом, ржавом молчании. Орлов, рвался назад помочь им, а Марченко, тащивший тебя остановил его. И наконец — эта пожарная часть, этот случайный, хрупкий островок в море ржавого безумия.
— Сколько я был… — начал Волков.
— Четыре дня. Четыре с половиной, — ответила она, не глядя. — Были признаки заражения. Кожа… желтела. Вены вздувались… Дыхание и сердцебиение были частыми... Я колола всё, что было. Не знаю, что помогло. Но запах… от тебя шёл запах. Ржавчины.
— Никогда не думал, что ржавчина пахнет, — попытался он шутить, но шутка повисла в воздухе мёртвым, неуместным грузом. Его взгляд упал на её щёки, по которым беззвучно текли слёзы.
— Уверена, ты ещё почувствуешь её запах, — она встала, отводя глаза, и её улыбка была обрывком чего-то прежнего, потерянного.
— Отведи меня к Валерке. — шёпотом попросил Волков.
Путь по заброшенному зданию стал для Волкова дорогой в его личный ад. Каждый шаг отдавался болью в висках и глухим укором в груди. Он шёл, и в его сознании, поверх воли, всплывали лица. Плотов с его вечной ухмылкой у двигателя. Глеб Кузнецов, перетаскивающий ящики с патронами одной рукой. Его братья, похожие на дубовые пни. Они были здесь, вокруг, призраками в пыльных лучах света из разбитых окон. Он кипел — тупой, бессильной яростью на командование, на Громова, на весь этот сгнивший мир. Он жаждал мести, желая превратить каждый патрон в осколок возмездия. Но всё это было ничтожно перед главным, всепоглощающим чувством — ненавистью к себе. Она точила изнутри, острее любой боли. Он их потерял. Они верили ему, шли за ним. А он позволил укусить себя, отключился, подвел. Рука тупо пульсировала под повязкой, словно второе, предательское сердце, настойчиво напоминая о цене его ошибки.
— Привет, командир. Рад тебя видеть, — голос Орлова донёсся сверху, ещё до того, как они поднялись на старую пожарную вышку. Орлов не обернулся, его силуэт был неподвижен у перил.
— Как узнал?
— От тебя пахнет ржавчиной, — в голосе Валеры была не насмешка, а усталая, братская констатация факта. Слабый, едва уловимый след того юмора, что когда-то их объединял.
Орлов был уникален. Снайпер, чья интуиция и хладнокровие граничили с мистикой. Его СВД была не оружием, а продолжением воли. Он мог вычислить ветер, которого не было, и попасть в цель, которую не видел. Сейчас он сидел, вросший в свою винтовку, и казался единственной твёрдой точкой в этом расползающемся мире.
— Обстановка, Валер?
— Без изменений. Они рыщут стаями. Как псы, но… умнее. Координированно. Если группа прошла — другая здесь не появится минимум сутки. Как будто у них есть карта и диспетчер.
— Сколько их всего? — голос Волкова был хриплым.
— Я изучала бумаги, — снова вступила Катя, и в её тоне пробивалась тень прежней деловитости, слабая попытка вернуться к роли, которую она держала. — Здесь жили около семисот человек.
— Мы положили сотню, — безжалостно подсчитал Орлов. — Осталось пять-шесть сотен. Патронов на всех не хватит. Да и действующих БМП нет.
— И рация молчит! — тяжёлые шаги по лестнице, и в проёме появился Марченко. Лицо его было в саже и царапинах, глаза горели лихорадочным блеском усталости. — В эфире полная тишина.
— Дела наши хреновы, — констатировал Волков, и в этой простой фразе прозвучала вся горечь их положения.
— Мягко сказано, — хмыкнул Орлов. — Ещё деталь, командир. Ночью они активнее и тише. А вон, видишь трубу? Из той библиотеки дым идёт. Каждые несколько часов.
— Выжившие? — луч слабой надежды, колющий, как игла.
— Возможно, — Катя указала пальцем. — Наше здание и то — не тронуты той ржавой плесенью. Она ещё не добралась. Возможно именно поэтому на чистой земле эти существа и не могут нас найти.
— Значит, утром выдвигаемся, — решение Волкова прозвучало не как приказ, а как обет, выкованный из вины и последней надежды. Хриплый, но не допускающий возражений.
— Есть! — их ответ был не криком, а тихим, железным эхом, отозвавшимся в пустых стенах.
Марченко достал флягу. Глоток, гримаса, передача дальше. Орлов — то же самое. Катя выпила, закашлялась — жидкость обжигала горло. Волков взял флягу. Вес её был непомерным.
— За тех, кого с нами нет, — его голос прозвучал надтреснуто. Он сделал три долгих, жгучих глотка, словно пытался сжечь внутри всё — и боль, и вину, и запах ржавчины. Вернул флягу Юрке.
В наступившей тишине, под завывание ветра в разбитых стёклах, Орлов произнёс, глядя куда-то в ночь за перилами, так тихо, что слова едва долетели.
— Командир. Запомни. Твоей вины здесь нет. Мы все знали на что подписываемся.
Эти слова не принесли прощения. Они просто повисли в холодном воздухе, как ещё один призрак, с которым предстояло жить.
Ночь пронеслась над заброшенной пожарной частью как тяжёлый, беспробудный кошмар. Когда другие спали, Волков остался в карауле. Тишина вокруг была не мирной — она была звенящей, натянутой струной, готовой лопнуть. И чем дольше он сидел, прислушиваясь к этому звону, тем глубже его разум, вырвавшись из оков сна, погружался в адскую спираль осознания. Это не было просто мыслью. Это была физическая боль, поселившаяся под рёбрами. Он представил, как это было: рёв двигателя, скрежет металла, крик Плотова, оборванный взрывом. Он представил братьев Кузнецовых, стоящих спиной к спине, и этот последний, полный бравады окрик Глеба: «Я устал бежать!» — за которым стояла простая, страшная правда: «Уходите. Я вас прикрою». Сказал это специально, ведь иначе остальные не ушли бы. Волков винил себя. Он мог их спасти. Должен был. В его силах было предвидеть, отреагировать, отдать другой приказ. Вместо этого он позволил укусить себя, как зелёный новобранец, и провалился в беспамятство. А в памяти, как назло, всплывали совсем другие картины. Казарма недельной давности. Плотов хвастался, как на гражданке чинил «Жигули» одной отвёрткой. Братья Кузнецовы спорили, кто из них перетянет двоих. Смех... Беззаботный, громкий, такой далёкий, что к нему теперь не было пути назад. Он сжал ладони, и ему почудилось, что они липкие от крови, которой на них не было.
— Ты всю ночь не спал?
Голос Кати был тихим, но в гробовой тишине прозвучал, как выстрел. Она стояла в дверном проёме, бледная, с тёмными тенями под глазами, но собранная. Её взгляд, всегда такой твёрдый, сейчас был наполнен тревожным, изучающим участием.
— Да я вроде выспался, — голос Волкова был глухим и поскрипывающим, будто он долго не пользовался им. Он не обернулся, продолжая смотреть в зарешеченное окно на серый рассвет. — Да и вам дал отдохнуть. Перед дорогой.
Она сделала несколько шагов вперёд, словно приближаясь к раненому зверю.
— Я чувствую, ты винишь себя, Лёш. Не надо, — в её словах не было приказа. Была мольба, тихая и отчаянная. — Пожалуйста, не надо так.
— Всё нормально, Катён, — он наконец повернулся к ней, и она увидела в его глазах не боль, а пустоту. Ту самую, ледяную пустоту, в которую уходило всё тепло. — Собирайся. Я пойду, ещё раз осмотрю территорию. Может, найду что-то полезное.
Он прошёл мимо, и его плечо едва коснулось её плеча. От него пахло пылью, потом и тем самым слабым, едва уловимым запахом окисленного металла. Катя почувствовала, как у неё сжалось горло. Она, медик, привыкшая бороться за каждую жизнь, сейчас была бессильна. Не было антибиотика от вины, обезболивающего от потери. Она видела, как что-то в нём надломилось безвозвратно. Он уходил в себя, в эту новую, чужую холодность, и она не знала, как его оттуда вытащить. Только когда она почти закончила собирать свой рюкзак, проверяя скальпели, шприцы и пачку последних антибиотиков с бинтами, его голос раздался снова. Он стоял в другом конце комнаты, в тени, и слова его упали в тишину тяжёлым грузом.
— Кать. Нормально то, что я чувствую ржавых и знаю, где они находятся?
Она замерла. Шприц выскользнул из её пальцев и с лёгким звонком покатился по бетонному полу.
— Что… что ты имеешь в виду? — она прошептала, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— То и имею, — он не двигался. — Я чувствую их. Как точки на карте. Тихое жужжание в крови. И во мне сейчас… — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то пугающее, — преобладает желание охоты.
Ужас, острый и бездонный, схватил её за горло. Это был не его, не голос Алексея, который дразнил её, называя «Милая Катюшка».
— Я… я не знаю. Давай я возьму у тебя кровь сейчас же, проведём анализ… — её слова торопились, спотыкаясь. Она уже наклонилась, чтобы поднять шприц.
— Забудь. Сейчас не до этого. Собираемся и выдвигаемся, — сухо отрезал он и вышел, столкнувшись в дверях с сонными Орловым и Марченко, не понимающими, о чём шёл разговор.
Волков быстро обследовал здание старой пожарки. Нашёл несколько противогазов нового образца, раздал каждому. Пачку бинтов, йод, зелёнку — отдал Лебедевой. Несколько банок с газировкой, которая не утолит жажду, но не даст организму иссохнуть. И — небольшой, отточенный до бритвенной остроты топорик, скорее сувенирный, но идеально ложащийся в руку. Он пристегнул его к разгрузке. Группа была готова.
— Валера, — голос Волкова был сух, как осенний лист.
— Да, командир.
— Веди к месту гибели парней, — Алексей отвёл взгляд.
— Но… зачем? — Орлов не понял.
— Веди! — в голосе прозвучала сталь.
— Есть.
Они вышли на улицу. Холодный, пронизывающий ветер ударил в лицо, словно желая выгнать их обратно в укрытие. Воздух был пропитан тем самым сладковато-металлическим запахом, который въедался в ноздри и заставлял дышать мельче. Тишина давила на барабанные перепонки, а брошенная деревня казалась безжизненной декорацией, но это был обман. Они двигались бесшумно, как призраки. Волков шёл впереди, убрав автомат за спину и держа в руке топор. Он втягивал воздух, водя головой, точно зверь, выслеживающий добычу. Его движения были неестественно плавными и чуткими. За его спиной шёл Орлов. Снайпер двигался бесшумной походкой кошки, его взгляд постоянно сканировал крыши, окна, переулки через оптику его СВД. Марченко замыкал шествие, его палец лежал на скобе автомата, голова поворачивалась на малейший шорох. Катя шла внутри строя озираясь по сторонам.
— Кать, что с ним? — шёпотом спросил Марченко.
— Он не справляется с виной, Юра. Это… ломает его изнутри.
— Паршиво, — без эмоций констатировал Орлов, на мгновение замирая и прикладываясь щекой к прикладу своей СВД.
Они шли полчаса, не встретив ни одной твари, но ощущение пристального, коллективного взгляда из каждой тени не отпускало. Дома, покрытые пульсирующей ржавой плесенью, казались живыми. На заборах, на земле, в оконных проёмах — везде были бурые, запёкшиеся пятна крови. Ещё недавно здесь кипела жизнь. Теперь — только мёртвая тишь.
— Командир, стой! — голос Орлова был тихим, но резанул тишину, как нож.
— Что такое? — насторожиться Волков.
— Триста метров на двенадцать часов. Там наши парни окопались, — снайпер не отрывался от прицела. — И там же ржавые. Около десятка. Рыщут что-то.
— Отлично. Ждите здесь! — прозвучала команда.
Это произошло за одно мгновение. Он сбросил с плеча автомат, и тот с глухим стуком упал в пыль. Рюкзак последовал за ним. В его руке остался только топор. И тогда он исчез. Не побежал — сорвался с места, превратившись в размытую тень. Его бег был неестественно быстрым и совершенно бесшумным. Ни стука сапог, ни тяжёлого дыхания — только свист ветра в ушах.
Бойня началась до того, как её кто-либо осознал. Первая тварь, припавшая к земле у тела Глеба Кузнецова, даже не успела поднять голову. Топор вошёл в затылок с коротким, влажным хрустом, похожим на ломаемый сухарь. Только тогда остальные обернулись. Десять пар ядовито-жёлтых глаз загорелись в полумгле, уставившись на одинокую фигуру. Они зашипели, слитным, яростным звуком, и бросились на него. Он не сражался — он исполнял кровавый ритуал. И вот тогда Волков перестал быть человеком. Он стал стихией, олицетворённой яростью. Он не отбивался — он нападал. Каждое его движение было выверенным, смертоносным и нечеловечески быстрым. Он не давал им окружить себя, постоянно смещаясь, превращаясь в мишень-призрак. Топор в его руке свистел, описывая короткие, страшные дуги. Он не рубил — он отсекал. Руку, вцепившуюся в воздух. Ногу, сделавшую выпад. Голову, тянущуюся к нему с немым рыком. Маслянистая, ржавая жижа фонтанировала, брызгая на стены, на землю, на его лицо и одежду. Он не моргал. Его лицо было искажено не гримасой ярости, а каменной, сосредоточенной холодностью. Он слышал их вой, их шипение, хруст их оболочек под сталью — и это был единственный звук, имевший для него значение. Внутри него бушевало пламя, в котором горела его вина, его боль, его отчаяние. И это пламя давало ему силу. Он чувствовал, как его мышцы работают с несвойственной им мощью, как рефлексы опережают мысль. Это был укус. Это была мутация. Это была цена. И он платил её сейчас, сполна. Последнюю тварь, пытавшуюся бежать, настигла пуля Орлова. Всё это время снайпер прикрывал его.
Тишина вернулась. Глубокая, оглушительная. Волков стоял, тяжело дыша, среди разбросанных тел. Его грудь вздымалась, пар вырывался изо рта клубами на холодном воздухе. Весь он был покрыт липкой, тёмной росой. Топор медленно опустился.
К нему подошли остальные. Орлов шёл первым, его винтовка всё ещё была у плеча. Марченко смотрел на командира с немым потрясением. Катя замерла в двух шагах, её лицо было белым как мел, а в глазах стоял не ужас, а щемящая, невыносимая жалость.
— Что это было, командир? — спросил Марченко, не отводя пристального взгляда от Волкова.
— Я не знаю. Похоже, скоро стану такой же тварью, — тихо ответил Алексей, опустив глаза.
Ноги у Кати подкосились. Воздух вдруг стал густым и едким. Тишина повисла тяжёлым пологом.
— А лихо ты их, научишь, командир? — неожиданно раздался спокойный голос Орлова, нарушая напряжение.
— Как только выберемся отсюда, — Волков посмотрел на него, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то старое, человеческое.
— Ловлю на слове.
Орлов достал нож и пошёл делать контрольные в головы. Марченко вновь пытался вызвать командование по рации — в ответ лишь шипение. Катя, с дрожащими руками, взяла образцы с тел тварей, а потом, преодолевая внутренний ужас, — кровь у самого Волкова. Он не сопротивлялся.
Потом он подошёл к тому, что осталось от братьев Кузнецовых. Он стоял на коленях в грязи, и его плечи слегка тряслись. Он не плакал. Просто дрожал от невыплаканной боли. Осторожно, с нежностью, которой никто от него не ждал, он снял с обезображенных шей тонкие цепочки с жетонами. Орлов молча вложил ему в ладонь ещё один — Плотова. Четыре холодных металлических пластинки легли на кожу, жгучим холодом напоминая о жизни. Он сжал их в кулак, чувствуя, как края впиваются в ладонь. Эта боль была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Он обмотал цепочки, убрал во внутренний карман куртки, прямо у сердца, и поднялся.
— Выдвигаемся, — его голос был хриплым, но твёрдым. В нём снова звучал голос командира.
— В библиотеку? — уточнил Марченко, натягивая рюкзак.
— Сначала — в отделение полиции. Потом — в библиотеку. Надо успеть до темноты.
Они снова двинулись в путь. Сзади оставалось поле боя, усеянное ржавыми трупами, и могила их товарищей. Впереди — сгущающиеся сумерки, таившее в себе новые угрозы Заречья, и тонкая, почти невидимая нить надежды, ведущая к дыму из трубы библиотеки. Темнота наступала стремительно, словно сама ночь спешила скрыть их из виду.