Глава 2. Начало пути.
Воинская часть находилась в глухой лесной чаще, поэтому штурмовому отряду ничто не мешало пробиваться сквозь дебри на броне БМП. Солнечные лучи уже начинали пробивать ночную мглу, но теплее от этого не становилось. Поздняя осень брала верх, и Волков, сидя на броне, судорожно кутался в свою экипировку, пытаясь сохранить последние крупицы тепла. Шесть БМП продирались к посёлку. Пять — с бойцами отряда, и одна — с новым командованием.
Невольно в голове Волкова рисовались картины того, что могло ждать их впереди. Эта дорога была путём в ад. Возможно, последним путём в их жизни.
Погружённый в тяжёлые раздумья, он даже не заметил, как на их пути возник указатель. На потрёпанном белом полотне чёрными, слегка расплывшимися буквами было выведено: «Заречье». Отряд, проехав ещё пару сотен метров, оказался на, как они предполагали, центральной улице деревни.
То, что их встретило, повергло молодых бойцов в шок.
Деревня была почти полностью разрушена. Картину было невозможно принять целиком, мозг выхватывал ужасающие детали. Одни дома сгорели дотла, другие стояли с проваленными крышами, а те, что чудом уцелели, были покрыты странной субстанцией, напоминавшей густую, бурую ржавчину. Возникал лишь один бессмысленный вопрос: откуда ржавчина на деревянных срубах? Всё вокруг будто накрыл уродливый фильтр. Мир здесь стал жёлтым, безжизненным и пугающе неподвижным. Самым жутким была тишина. Не просто отсутствие звука, а активное, давящее безмолвие, которое, казалось, впитывало в себя сам шум моторов, делая его призрачным и нереальным. Смерть здесь была полной и окончательной, и от этого по спине бежали ледяные мурашки.
— Очень странно, — пробурчал один из братьев Кузнецовых, выглядывая через люк.
— Что именно, Кость? — не отрываясь от осмотра местности, спросил Волков.
— Всё, командир. Всё, — так же тихо ответил пулемётчик и, тяжело вздохнув, продолжил. — Это же глухомань. Здесь даже интернета нет. В таких деревнях всегда есть жизнь: собаки, куры, гуси… кошки на заборах. А тут — ничего. И тишина… Послушай, командир, какая тишина.
И правда, тишина в посёлке была гробовой, абсолютной. Именно такая тишина когда-то выжигала душу Волкова в его квартире. Странная мысль пронзила сознание: а что, если ад — это не море огня и криков, а вот такая вечная, всепоглощающая немая пустота?
— Вижу цель! — прорезал тишину голос сержанта из головной машины.
Хотя первая БМП была далеко, а гул моторов оглушал, Волков разобрал слова. Подъехав ближе, Алексей увидел, как два отделения уже спешились и осторожно приближались к чему-то в центре площади. Остальные машины, заглушив двигатели, замолчали.
Целью оказался старый колодец — тот самый, что был отмечен на карте. Рядом с ним лежал человек. Один из разведчиков их полка. Матёрый лейтенант был едва жив, но первое, что бросилось в глаза, — его правая рука, судорожно вцепившаяся в старый АК-74 с деревянным прикладом, словно это была последняя нить, связывающая его с жизнью. Левая рука была оторвана. То же самое — с ногами. Разорванный бронежилет зиял страшными дырами, из которых сочилась тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с той самой бурой ржавчиной.
— Что за тварь может так разорвать броню? — шёпотом, полным леденящего ужаса, выдохнул Орлов.
— Не знаю, — сквозь зубы ответил Волков.
— Медведь не способен на такое, — тихо, но чётко прокомментировала Катя, её глаза сузились, анализируя повреждения. — Это что-то другое.
На шее раненого она заметила подтёки той же ржавой субстанции. Профессиональный интерес взял верх над осторожностью. Быстро схватив пробирку, она выпрыгнула из БМП и бросилась к лейтенанту.
— Катя! Остановись! — прошипел Волков, уже высунувшись из люка, его рука инстинктивно потянулась к ней.
— Я быстро, Лёш! Просто образец! — Она обернулась, на миг её лицо озарила привычная, успокаивающая улыбка, и она рванула вперёд.
— Катенька, а ты шустрая, — раздался ехидный, маслянистый голос майора Громова. Он вышел из своей машины и медленно, как хищник, приближался. — Не составишь компанию? У меня и чай в термосе, и кое-что покрепче для… согрева. — Его глаза, маленькие и заплывшие жиром, медленно, нагло ползали по её фигуре, задерживаясь на груди, на бёдрах. Взгляд был голым, липким, животным. Он облизнул губы. — Мы с тобой, медик, должны сработаться. По-близкому.
— Нет, спасибо, товарищ майор, — холодно, сквозь зубы отрезала Катя, пытаясь пройти мимо.
— Лебедева! Это не просьба! — рявкнул Громов, и его голос потерял всю игривость, став плоским и приказным. — Подойди ко мне. Сейчас же.
Катя замерла. В её глазах, всегда таких уверенных, мелькнула настоящая паника — та самая, которую не вызывали ни монстры, ни угроза смерти, а только это, низменное, человеческое похабство. Она искала взглядом Волкова.
— Рядовой Лебедева, — чётко и громко произнёс Волков, перекрывая майора. — Занять место в машине и приступить к анализу образца. Немедленно!
— Есть! — её лицо вновь осветила улыбка, и она, выдохнув, рванула к броне.
Громов обернулся к Волкову. Его лицо исказила гримаса бешенства и обиженного самолюбия.
— Волков! Командир здесь я, сука! — закричал он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Ты кто такой, чтобы отменять мои приказы? Я её командир! Я! Она будет выполнять то, что Я скажу!
— Непосредственный командир рядового Лебедевой в боевой обстановке — я, — Волков говорил ровно, но каждый его мускул был напряжён, как тетива. Он стоял, не отступая ни на шаг, его взгляд был пуст и холоден. — По уставу, товарищ майор, вы можете отдать приказ мне. Я — ей. Вы не можете изымать специалиста из моего отделения без моего согласия или приказа вышестоящего штаба. Она — мой медик. Без неё снижается боеспособность моего отделения, а значит, и выполнение вашей же задачи под угрозой. Вы хотите доложить командованию, что сорвали операцию из-за… — Волков на мгновение сделал паузу, и в его глазах вспыхнула такая голая, неметафорическая ненависть, что Громов невольно отступил на полшага, — из-за своей прихоти?
Громов багровел, его кулаки сжимались. Он шагнул вплотную, так что Волков чувствовал его тяжёлое, перегаром пропахшее дыхание.
— Я тебя, щенок, на губу… — начал он сиплым шёпотом, но его перебил новый, жуткий звук. Это был хриплый, булькающий кашель раненого разведчика. Тот подавал признаки жизни.
— Вода… На ремне… Дайте… — прохрипел он, выплюнув сгусток крови, смешанной с ржавой жижей.
Один из сержантов поднёс флягу к его губам. Лейтенант сделал несколько жадных глотков, и в его потухших глазах на мгновение вспыхнула искра сознания.
— Что здесь произошло? Докладывай! — грубо выкрикнул Громов, оттеснив всех.
— Товарищ майор… Разведгруппа… Никаких признаков жизни… Деревня вымерла… — каждое слово давалось ему огромным усилием. — Потом они вышли… Ржавые…
— Какие ещё нахрен «ржавые»?! — взорвался Громов.
— Твари… Гуманоиды… Бывшие люди… Мужчины, женщины, дети… — лейтенант снова закашлялся, сжимая зубы от боли. — Глаза горят жёлтым… Пули почти не берут… Только в голову… Много… И они возвращаются… Через несколько часов поднимаются и снова охотятся… Уходите… Запросите огонь на себя… Выжгите всё…
— Не тебе указывать, калека! — завопил Громов, теряя последние остатки самообладания.
Лейтенант, собрав последние силы, посмотрел на него с бесконечным презрением.
— Из-за таких, как ты… мои ребята здесь сдохли… И ты привёл сюда детей… На убой...
Грохот выстрела из пистолета Громова был оглушительно резким на фоне мёртвой тишины. Тело разведчика дёрнулось и замерло. В небо, каркая, взметнулись десятки ворон.
— Зачем?! — в ужасе выкрикнул капитан Маслов.
— Заткнись! Хочешь к нему? — прошипел Громов, не опуская оружия.
— Н-нет… — Маслов отпрянул, побелев.
Едва эхо выстрела раскатилось по пустым улицам, как тишина взорвалась. Не криком, а низким, слитным рычанием, доносящимся со всех сторон. Из переулков, из-за домов, с крыш начали появляться ОНИ.
Ржавые. Существа, чья кожа и плоть напоминали покрытую бурой окалиной старую броню. Их глаза светились тусклым, ядовито-жёлтым светом. Большинство двигались на четырёх конечностях, неестественно плавно и стремительно, царапая асфальт и землю когтями, звонкими, как металл о камень. Они не кричали. Только тихое, мерзкое порыкивание, словно у стаи голодных псов, почуявших мясо.
Они не бежали хаотично. Они сжимали кольцо — выверенно, расчётливо, перекрывая все выходы с площади. Они были уже везде: на дороге, в проёмах окон, на козырьках крыш. Их становилось больше с каждой секундой. Воздух наполнился запахом оксидов металла, тления и чего-то невыразимо чужого.
Настала та самая, звенящая пауза, когда противники замерли, оценивая друг друга. Только теперь противник был не один. Их были десятки. И они были готовы к атаке.
Волков приник к прицелу, его команда вырвалась сухим, как пыль, шёпотом: «Все люки — на замок. Готовность к прорыву». Внутри боевой машины воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и лёгким дребезжанием брони. Марченко у пулемёта ПКТ монотонно, почти ритуально проверял подачу патронной ленты, его пальцы были белыми от напряжения. Братья Кузнецовы, замершие у задних лючков, были похожи на каменных идолов, их мощные спины излучали готовность к взрыву.
Сам Волков, заняв место командира, чувствовал, как холод металла просачивается сквозь перчатки. Его сознание сузилось до прицельной сетки и жёлтых точек в полумгле. Тридцать миллиметров возмездия — он мысленно уже всаживал их в каждое ржавое тело. Время потеряло смысл, превратившись в тягучую, липкую смолу. Каждая секунда гудела в висках отдельным набатом. На лбу и верхней губе выступила солёная испарина, но он её не ощущал — всё его нутро было сжато в тугую пружину, направленную на неподвижную, но смертоносную стаю.
Его грызла изнутри тупая, раскалённая ярость — ярость от тишины в эфире. Ни команд, ни координации от того, кто должен был ими управлять. И тогда он услышал это — не через наушники, а сквозь саму броню: истеричный, захлёбывающийся рёв двигателя БМП Громова. Майор не отдавал приказ. Майор бежал.
Его машина, бывшая в хвосте, с оглушительным скрежетом сорвалась с места, и, пятясь, пошла на таран. Это было не маневрирование — это была паническая рубка. Многотонная броня давила, дробила, перемалывала ржавые тела. Воздух наполнился кошмарной симфонией: металлический визг гусениц, хруст ломаемых каркасов и пронзительный, слитный вой самих тварей, словно сигнал бедствия всей этой ржавой стаи. Ало-рыжая, маслянистая жижа, больше похожая на кипящий электролит, чем на кровь, фонтанами била из-под стальных гусениц, заляпывая землю, броню и даже стены домов отвратительными, пожирающими краску узорами.
— Сука! Бесхребетная, трусливая сука! — хриплый крик сорвался с губ Волкова, когда он увидел, как БМП Громова, уже развернувшись, рванула прочь, оставляя за собой кровавый след. Но самым мерзким зрелищем был капитан Маслов. Его лицо, искажённое абсолютным, животным ужасом, мелькнуло в смотровом блоке. Он бежал за уходящей броней, отчаянно, по-собачьи цепляясь пальцами за гладкие борта, скользил, падал, поднимался — живое, кричащее олицетворение брошенности. Его последний немой взгляд, полный мольбы и недоумения, на секунду встретился с взглядом Волкова.
И этого оказалось достаточно. Молчаливая стая взорвалась единым, чудовищным спазмом. Первой добычей пал Маслов. Его не убили — его демонстративно разобрали на живые части. Ржавые твари, словно гиены, набросились на него с разных сторон. Раздался не крик, а короткий, хлюпающий всхлип, мгновенно заглушённый звуком рвущейся аорты, хруста позвонков и сочного разрыва мышц. Окровавленный клок формы с погонами на мгновение взметнулся в воздухе, прежде чем исчезнуть в клубке тел.
На площади воцарился хаос, граничащий с сюрреализмом. Оставшиеся вне машин бойцы открыли беспорядочную, слепую стрельбу. Трассирующие пули, забывшие про наказ разведчика, бесполезно впивались в тела тварей, лишь раздражая их. Отряд таял, как свеча в аду. Вот молодой сержант, пятился, отстреливаясь, к укрытию, но из-под соседней БМП метнулась тень — и его, с вырванным куском ноги, стащили в грязь. Его крик, полный детского недоумения, был коротким. Вот двое бойцов, прикрывая друг друга спинами, отходили к колодцу — и их просто смяли, накрыв рычащей, рвущейся грудой. Звуки выстрелов смешались с криками ужаса, боли, отчаянными воплями: «Перезарядка!», «Помоги!», «Мама!».
— Прорываемся! Тридцать метров вперёд, давить гадов! — скомандовал Волков, и его БМП рванула с места, превратившись в орудие возмездия. Мехвод Плотов, с диким рёвом «Даааа!», вёл многотонную машину прямо по скопищу тварей. Под гусеницами хрустело и чавкало, ало-ржавые брызги заливали корпус советской машины.
Вырвавшись из самого пекла, Волков развернул башню. Картина, открывшаяся ему, вырвала из груди ледяной стон. Площадь была живым, шевелящимся ковром из тел. Ржавые, не обращая внимания на пули, выгрызали глотки уже мёртвым бойцам, разрывали снаряжение. Одна из БМП, потерявшая экипаж или рассудок, начала без разбора крутить башней, её 30-мм пушки косили и ржавых, и остатки своих, и соседнюю технику. Снаряд, рикошетя от брони, оставил глубокую, дымящуюся рытвину рядом с люком Волкова.
— Прекрати огонь, идиот! Ты своих убиваешь! — закричал он в бессильной ярости, понимая, что его не слышат.
Волков начал действовать на автомате, холодный расчёт вытеснил всё. Он рванул люк командира, и ледяной воздух, пахнущий кровью и озоном, ударил в лицо.
— Юра, поливай их с ПКТ по корпусу, вали с ног! Я буду бить по головам! — крикнул он, уже прикладываясь к прикладу своего АК-74М.
— Понял! — Марченко ответил, и тяжёлый, размеренный стук крупнокалиберного пулемёта ПКТ слился с частой и одновременно отрывистой очередью автомата Волкова.
Это был страшный, механический танец. Марченко, не целясь, косил длинными очередями по ногам и туловищам, опрокидывая тварей, как кегли. Волков, высунувшись по пояс, с каменным лицом ловил в короткий прицел мелькающие ржавые головы. Короткие, одиночные выстрелы. Хлюпающий звук попадания. Падение. Ещё один выстрел. Ещё одно падение. Его мир сузился до мушки, спускового крючка и этих жёлтых, гаснущих огней.
Но ржавые, казалось, бесконечны. Они прибывали волнами, карабкаясь через груды тел своих же сородичей. А звуки сопротивления вокруг — затухали. Выстрелы стали редкими, одиночными. Возникла жуткая, звенящая пауза, которую тут же заполнило влажное чавканье и скрежет по броне.
— Командир! Лента пуста! — донёсся голос Марченко, сорвавшийся на визг.
— Меняй! Не останавливайся! — Волков, на ощупь сменив магазин, увидел, как у ближайшей БМП, чей экипаж, видимо, сошёл с ума, несколько тварей с пугающей, неживой слаженностью принялись выламывать люк. Они учились. Они поняли.
С оглушительным, душераздирающим лязгом броневая крышка стреляющей БМП отлетела в сторону. В чёрный провал хлынул ржавый поток. Оттуда донёсся один-единственный, пронзительно-человеческий визг, который тут же был заглушён звуком, похожим на рвущийся брезент. И наступила окончательная тишина. Ни выстрелов, ни криков. Только натужный рёв их двигателя и жадное, множественное хлюпанье. Площадь была усеяна перемешанными телами. Алая, ещё тёплая человеческая кровь образовывала медленные ручейки, смешиваясь с маслянистой ржавой жижей, создавая на утоптанной земле кошмарный глянец.
— Командир, они переключаются на нас! — крик Марченко был полон чистой, неподдельной паники. Ржавые, оторвавшись от прежних жертв, повернули к их машине десятки желтых, лишённых мигания глаз. В этом взгляде был холодный, почти интеллектуальный голод. Они выбрали новую цель.
— Плотов, вперёд! — зарычал Волков, срывая с разгрузки две гранаты. Он дёрнул кольца и швырнул их коротким, точным броском в самую гущу. Грохот разорвал воздух, на минг смешав и отбросив тварей. — Дави их! Прорываемся!
БМП дёрнулась, как раненый зверь, и рванула вперёд. Волков попытался нырнуть внутрь, но бронежилет предательски зацепился за край люка. На миг его накрыла слепая, бессильная ярость — снаряжение, которое должно спасать, сейчас вело его на смерть. Инстинкт выживания оказался сильнее: резким, яростным движением он расстегнул застёжки, сбросил тяжёлую плиту вниз и уже почти проскользнул внутрь, когда адская, разъедающая боль впилась в его запястье, выше перчатки.
Сквозь щель он увидел это: морда твари, её ржавые, острые как бритва зубы глубоко вошли в плоть. Жёлтый глаз смотрел прямо на него, и в нём не было безумия — только холодная, хищная целесообразность. Боль была запредельной, как будто в рану влили расплавленное стекло. В следующий миг пространство оглушили выстрелы в упор. Марченко, бросив ПКТ, схватил автомат Волкова и, всадив почти всю обойму в голову твари, превратил её в брызжущее месиво. Челюсти разжались.
— Спасибо... — Волков прошипел, падая внутрь и из последних сил захлопывая люк с таким чувством, будто отсекал весь враждебный мир. Его рука горела.
— Молчи, командир, — скрипуче произнёс Марченко, уже заряжая новую ленту в ПКТ, но его руки тряслись так, что патроны выскальзывали из пальцев.
— Куда дальше?! Громов сбежал, кругом ад! — спросил мехвод по рации.
— Давай в отдел... Там стены, решётки на окнах, может и ещё что-то нужное — глухо ответил Волков, пытаясь игнорировать пульсирующую, растекающуюся по руке жгучую волну. — Добьём этих ублюдков... Отомстим...
БМП, плюясь чёрным дымом, понеслась по узкой улице, давя отставших тварей. Волков, стиснув зубы, принялся крошить мутантов из основного оружия, добивая тех, кто бежал за ними пытаясь догнать и растерзать как их товарищей. Марченко поливал свинцом фланги. Это был уже не бой, а механическая, бездушная мясорубка. Сейчас адской казалась именно БМП созданная ещё при СССР, но именно здесь она раскрыла себя и показала, что не смотря на возраст она является настоящей машиной смерти.
И когда позади осталась лишь пустая улица, в кабине повисла хрупкая, обманчивая тишина, звонкая от гула в ушах. Они вырвались. Одни. Но прежде чем в груди успела шевельнуться надежда, тьма накатила изнутри. Холодное жжение в руке сменилось ледяным, парализующим огнём, побежавшим по венам к сердцу. Волков хотел крикнуть, предупредить... но сознание оборвалось, как надрезанная струна, и он рухнул в бездну, где не было ни боли, ни звуков, ни предателей — только ржавая, всепоглощающая пустота.