Глава 9. Что знал старик

Темнота в кладовой со светильниками держалась восемь секунд, и за эти восемь секунд Вика успела сделать ровно три вещи.

Первое: заорать.

Второе: шагнуть туда, где секунду назад сидел на сундуке Вересов, и наткнуться коленом на пустой сундук.

Третье: почувствовать, как по щиколоткам потянуло холодом, тем самым, знакомым, зубным холодом, от которого сводит челюсть.

Потом дверь распахнулась, и в проеме встал Кальден с фонарем в здоровой руке.

Кладовая была пуста.

Полки с лампами, жестянка, рассыпанный по столу пепел с разорванным кольцом. Низкое окно под потолком, забранное решеткой, задвижка на месте. И никакого магистра Вересова.

На каменном полу, у сундука, лежала серебряная цепь.

Она была не расстегнута. Она была разорвана: звенья в двух местах вытянулись и лопнули, как проволока, которую рванули с силой. Пустой круглый футляр валялся рядом, и его кожаный бок был разрезан ровным полукругом.

А в самом центре разорванной цепи, аккуратно, будто его туда положили, лежал черный лепесток с тринадцатью зубчиками по краю.

– Он был здесь, – сказала Вика. Голос вышел чужой. – Он сидел вот тут, и говорил, и погас свет, и все.

Кальден шагнул в комнату, присел, посветил.

– Следов нет, – сказал он. – Ни пепельных, ни обычных. Пол сухой.

– Он не мог испариться!

– Не мог. – Кальден поднялся. – Значит, вышел там же, где вошел. И вошел он не в дверь.

Академию подняли за четверть часа.

Стражи пошли по этажам. Магистры разошлись по кафедрам. Ректор перекрыла все три моста и распорядилась пересчитать всех, кто есть в здании, по спискам, поименно, включая поваров и конюхов.

Пересчет занял два часа и дал следующее: в Вельмарине находились триста восемнадцать человек, все на месте, все живые, никто не пропал.

Кроме магистра Гаспара Вересова.

– Триста восемнадцать, – сказала ректор, когда ей подали лист. Она стояла у окна своего кабинета и не оборачивалась. – Ворота закрыты со среды. Стены не проломлены. Значит, тот, кто это сделал, сейчас сидит в одной из этих трехсот восемнадцати строк и, вероятно, ужинает.

– Госпожа ректор, – начал Кальден.

– И у него осталась одна ночь, – сказала ректор. – Завтра на рассвете снег ляжет.

Она обернулась. Лицо у нее было серое.

– Идите, – сказала она. – Обыщите его келью. Вы двое, а не стража. Стража ищет человека, а мне нужны бумаги. Если он хоть что-то держал в письменном виде, я хочу это в руках, а не в чужих руках.

Келья магистра Вересова помещалась в северной башне, под самой крышей, и была она размером с кладовку в общаге, только с потолком в четыре метра.

Кровать. Стол. Табурет. Полка с книгами, на которой едва помещалось двадцать корешков. Никаких ковров, никаких занавесей, ни одной лишней вещи.

И книжный шкаф во всю дальнюю стену, тяжелый, дубовый, набитый до отказа.

– Двадцать лет тут жил магистр Совета, – сказал Кальден, оглядываясь. – У последнего писаря комната богаче.

Вика сразу пошла к столу.

На нем, посередине чисто вытертой столешницы, лежал кинжал.

Тот самый: короткий, широкий, с потемневшей рукоятью и мутным зеленым камнем в гарде. Он лежал ровно по центру стола, острием от двери, и под ним белел сложенный вчетверо лист.

Вика развернула.

Почерк был крупный, старческий, с сильным нажимом.

«Тому, кто задаст правильный вопрос.

Камень зеленеет на крови Кассивел и мутнеет на всякой другой. Он не лжет, не устает и не берет взяток, чего не скажу ни об одном человеке, которого я знал.

Я взял на себя больше, чем мог унести. Если вы это читаете, значит, я уже не донес.

Простите старика. Г. В.»

Вика перечитала три раза.

– Он знал, – сказала она. – Он знал, что за ним придут. Он положил нож на середину стола и написал записку, и все это до того, как пошел со мной в кладовую.

Кальден взял записку, прочел, положил обратно.

– «Задаст правильный вопрос», – повторил он. – Не «найдет». Не «победит». Он оставил не оружие, а прибор.

– Прибор для чего?

– Для проверки крови, – сказал Кальден. – Он оставил нам способ узнать настоящую наследницу.

Они перерыли келью за час.

Под матрасом было пусто. В книгах не оказалось ни закладок, ни вырезанных тайников. В печке лежал старый пепел, и Вика просеяла его через ситечко для чая, и нашла три обгорелых уголка бумаги, на которых не читалось ничего.

Дневник нашелся в самом глупом месте: под подоконником, приколоченный снизу двумя гвоздями. Кальден просто провел рукой по всем горизонтальным поверхностям снизу, потому что, по его словам, так делают все и всегда.

Тетрадь была тонкая, в холщовой обложке, и исписана до половины.

Первая треть шла обычными записями: погода, дежурства, расход масла. Дальше почерк менялся, буквы становились мельче и злее.

Вика читала вслух, а Кальден стоял у окна и смотрел в снег.

«Год третий. Она растет. Ходит. Меня зовет дедом, потому что все старики для нее деды. Повариха жалуется, что девчонка тощая и много спрашивает.

Год седьмой. Совет опять поднимал вопрос о наследстве Кассивел. Земли делят второй раз. Молчу.

Год девятый. Она спросила, есть ли у нее мама. Я сказал, не знаю. Это первая настоящая ложь, которую я ей сказал, и она далась мне легче, чем я думал, и это хуже всего.

Год двенадцатый. А. приходил снова. Говорит, я держу ее в клетке из трусости, а не из любви. Говорит, ребенку положено имя. Я ответил, что имя это то, за что ее убьют, и выставил его вон. Он был прав, и я это знаю.

Год четырнадцатый. Шар мертв. Проверяю каждое утро. Пока он мертв, все хорошо.

Год двадцатый, первая ночь снега. Шар проснулся. Господи, помоги мне, шар проснулся, и привел он не ту.»

Вика опустила тетрадь.

Дальше страниц не было. Их вырвали, аккуратно, по линии сгиба, и обрывки бумаги остались в переплете, как зубы в челюсти.

– «Привел не ту», – сказала она. – Спасибо, магистр. Очень приятно.

– «А. приходил снова», – сказал Кальден, не отрываясь от окна. – Кто такой А.?

– В этом доме половина имен на А. – Вика листала назад. – Аделаида. Ансвальд, ваш отец. Кто там еще.

– Мой отец умер, когда мне было шестнадцать. Год двенадцатый это восемь лет назад.

– Значит, не он.

В дверь постучали, и Вика чуть не выронила тетрадь.

Это была Лисса. Она держала лампу и котелок с чем-то горячим, и на плечах у нее было накинуто одеяло прямо поверх мантии.

– Госпожа Вика, вы с полудня не ели, – сказала она с порога тем строгим голосом, каким говорят люди, которые сами боятся. – Я знаю, что вы скажете. Я все равно принесла.

Она вошла, поставила котелок на стол, увидела кинжал и записку и остановилась.

– Это магистра Вересова нож, – сказала она тихо. – Он его всегда носил.

– Ты знала магистра?

– Все знали магистра. – Лисса подошла к столу и осторожно, не касаясь, посмотрела на зеленый камень в гарде. – Он мне в детстве леденцы носил. Мне и Мирте, и всем при кухне. Из города привозил, в бумажке.

Вика взяла кинжал в руку.

Это было очень просто. Один шаг. Одно движение, укол в подушечку пальца, две капли на камень. Пять секунд, и она будет знать точно.

Лисса стояла напротив, освещенная снизу лампой, круглолицая, веснушчатая, в чужом одеяле, и смотрела на нее с полным доверием.

Кальден за спиной у Вики не шевелился и не дышал.

Вика подержала кинжал еще секунду и положила его обратно на стол.

– Спасибо за суп, – сказала она.

Она сама не могла бы толком объяснить почему. Позже, много позже, она додумала: если бы камень позеленел прямо там, при свете лампы, в комнате пропавшего старика, ей пришлось бы в ту же минуту сказать этой девочке, кто она такая. А сказать это в ночь, когда по академии ходит человек с черными лепестками, значило то же самое, что вывесить Лиссу в окно на веревке.

Имя это то, за что ее убьют, написал Вересов.

Старик двадцать лет держал язык за зубами. Вика решила, что продержится хотя бы до утра.

– Иди спать, – сказала она вслух. – И запри дверь. Слышишь? На щеколду, и подопри табуретом.

– Зачем?

– Затем, что я так сказала. Считай, что это первое распоряжение наследницы дома Кассивел.

Лисса фыркнула, но пообещала.

Когда за ней закрылась дверь, Кальден сказал:

– Вы могли проверить.

– Знаю.

– Почему не проверили?

– Потому что я трусиха, – сказала Вика. – И потому что после проверки надо будет что-то делать, а я пока не придумала что.

Она захлопнула тетрадь и вдруг остановилась.

– Кальден. А почему шкаф стоит вплотную к стене?

– Что?

– Кровать отодвинута на ладонь. Стол отодвинут. Полка на кронштейнах. – Вика прошла вдоль стены, ведя рукой. – В сырых каменных домах мебель к стене вплотную не ставят, ее ведет. У нас в общаге даже комендант это знает. А шкаф стоит впритык.

Она подошла и стала снимать книги.

За третьей полкой, за рядом переплетов, в задней стенке шкафа была дверца.

Маленькая, в половину человеческого роста, из того же белого мутного камня, что и дверь Хрустального зала. И по ней шел тот же рисунок: спираль, а в центре звезда.

Вика посмотрела на свою правую ладонь.

– Отойдите, – сказала она.

Она приложила ладонь к камню, и спираль под ней разгорелась золотом, и дверца ушла вбок.

За дверцей была комната два шага на два, без окон.

И в дальней ее стене висела дыра.

Иначе назвать это Вика не могла. Кусок стены отсутствовал, но за ним была не соседняя комната и не улица. За ним был свет. Желтый, электрический, тусклый.

Вика подошла на негнущихся ногах.

Она смотрела в кухню общежития на Гражданке.

Тот же стол, накрытый рваной клеенкой в вишенках. Та же плита с двумя нерабочими конфорками из четырех. Та же лампочка без абажура на витом шнуре. На подоконнике стояли трехлитровая банка и чей-то фикус, который никто не поливал с прошлого года.

А посреди кухни, на полу, у пустой алюминиевой миски, сидел кот.

Рыжий, толстый, с обгрызенным левым ухом. Он сидел прямо, обмотавшись хвостом, и смотрел в темноту коридора, и время от времени открывал рот.

Звука не было. Дыра не пропускала звук.

Вика услышала, как за ее спиной Кальден очень тихо сказал что-то, чего она не разобрала.

Она подошла вплотную.

Воздух в проеме был другой. Оттуда тянуло теплом, подгоревшим маслом, мокрой курткой и общажной пылью, и от этого запаха у нее подкосились ноги, потому что это был запах ее жизни.

Она протянула руку. Пальцы прошли через границу свободно, будто через занавеску, и она почувствовала на ладони знакомую духоту чужой кухни.

Один шаг.

Всего один шаг, и она дома. Утром позвонит в деканат и наврет про болезнь. Купит коту нормального корма, а не сухого. Сядет за конспекты. Через неделю все это будет казаться сном, а через год она и вспоминать перестанет.

Вика стояла с протянутой рукой и считала.

Дорога одна на весь свой век, сказал Вересов, и по ней проходят один раз.

Значит, если она шагнет, звезда погаснет. Дыра затянется. Метка сойдет с ладони.

А в Вельмарине останется девочка с синей лентой в косе, которой снится дом с длинным коридором. Останется старик, которого утащило в темноту. Останется человек, который двадцать лет чертит идеальные фигуры из пепла и уже дважды промахнулся по ней, а по Лиссе не промахнется, потому что Лисса не носит охраны и ходит по кухне одна.

И останется ректор, которая утром выйдет к трем сотням детей и объявит, что леди Иверлейн, к сожалению, снова исчезла, и все это была ошибка, и десятина не придет, и академия не доживет до весны.

Вика убрала руку.

Она сделала это быстро, как отдергивают от горячего, и на секунду ей стало физически больно в груди, слева, будто там что-то натянули и отпустили.

– Черт, – сказала она вслух. – Черт, черт, черт.

Потом она вытащила из-за пояса перчатку, разгладила ее на колене, оторвала от подкладки клочок белой ткани и стала искать, чем писать. Нашла в кармане у Кальдена кусок угля, тот самый, которым делали оттиск.

Она писала печатными буквами, крупно, чтобы прочли:

«ОБЩАГА НА ГРАЖДАНКЕ, КОМНАТА 214. КОТА ЗОВУТ БУБЛИК. КЛЮЧ У АСИ ИЗ 216. ПОКОРМИТЕ ЕГО. ОН НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТ. ВИКА С.»

Она просунула руку в проем и положила лоскут на кухонный стол, поверх клеенки в вишенках, придавив банкой.

Кот повернул голову.

Он смотрел точно в то место, где висела дыра, и уши у него стояли торчком, и целую секунду Вике казалось, что он ее видит.

Потом свет в проеме моргнул, как моргает лампочка при скачке напряжения. Края дыры дрогнули и сузились на палец.

– Она затягивается, – сказал Кальден.

– Она затягивается, – согласилась Вика. Голос у нее был очень ровный. – Ладно. Пойдем работать.

Она повернулась к выходу и остановилась.

В комнатке два шага на два не было окон, но в стене справа имелась узкая ниша, вроде подоконника без окна, куда, видимо, ставили лампу.

На нише лежала булочка.

Круглая, посыпанная корицей, чуть примятая с одного бока.

Вика тронула ее пальцем.

Булочка была теплая.