Глава 3. Черный лепесток

Магистр Вересов опустился над лепестком на корточки так быстро, что хрустнули колени, и в руке у него оказался кинжал.

Кинжал был странный: короткий, широкий, с потемневшей от времени рукоятью, а в гарду вделан крупный зеленый камень, мутный, как речная вода. Вересов не замахивался и не грозил. Он держал клинок горизонтально над лепестком, будто мерил температуру.

– Не подходите, – бросил он через плечо. – Никто.

Вика подошла. Не из храбрости, а потому что стоять на месте было еще хуже.

Лепесток лежал на сером камне, черный до синевы, с тлеющим краем. Вика нагнулась и, как всегда, начала считать, потому что руки дрожали, а счет их успокаивал.

По краю лепестка шли зубчики. Ровные, одинаковые, размером с рисовое зерно.

Тринадцать.

Она пересчитала. Все равно тринадцать.

– Он идеальный, – сказала она вслух. – Вы понимаете? Он лежит на грязном полу и он геометрически идеальный. Так не бывает у мусора.

Вересов поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то новое. Не благоговение. Удивление.

– Верно, – сказал он. – У Праха все идеально. Это его единственное правило и его единственная слабость.

– У какого праха?

– Печать рода Вороновых, – ответила вместо него ректор. Она подошла бесшумно и теперь стояла над лепестком, скрестив руки. – Черный пепел. Такие следы оставляет тот, кто заключил договор с Прахом.

– С кем, простите?

– С Прахом. – Ректор говорила коротко, будто откусывала. – Магия уничтожения. Она не создает и не хранит, она только сводит существующее к пеплу. Взамен дает силу, которой ни один живой не наберет за жизнь. Цену берет вперед. Каждый, кто к ней прикоснулся, оставляет за собой выжженную землю. Буквально.

– Цену вперед, – повторила Вика. – Это как?

– Прах не берет деньги и не берет годы, – сказал Вересов, не поднимая головы. – Он берет вещи. Ты называешь ему то, что тебе дорого, и оно перестает существовать: не ломается, не теряется, а становится так, будто его никогда не было. Дом. Собака. Голос жены. Первый договор всегда дешевый, потому что торгуются с тем, кому уже нечего терять. Дальше дороже.

– И что бывает в конце?

– В конце человек стоит посреди пустого поля и не помнит, за что он платил.

Лепесток догорел на слове «буквально». Вспышки не было, он просто перестал быть, и на камне осталось черное пятно с ровными краями. От пятна тянуло холодом, как от открытой морозилки.

– А Вороновы это кто? – спросила Вика.

– Род, которого больше нет, – сказала ректор. – Сто лет назад Совет Двенадцати объявил их отступниками и стер. Дом, земли, имя. Сегодня их печать лежит у меня в коридоре. Одно из двух: либо кто-то очень удачно пошутил, либо мы сто лет ошибались в слове «стер».

Кальден Рейн, стоявший у арки, наклонился и провел пальцем по краю черного пятна. Понюхал палец.

– Корица, – сказал он.

– Что?

– Пахнет корицей, госпожа ректор. Не гарью. Гарь сверху, а под ней корица. – Он вытер палец о плащ. – Странная деталь. Я ее запомню.

Вересов выпрямился, тяжело опираясь на стену, и не убрал кинжал. Наоборот, переложил в правую руку поудобнее.

– У нас меньше времени, чем я думал, – сказал он. – Если Вороновы объявились в тот же вечер, когда зажглась звезда, значит, они ждали ее так же, как ждали мы. И придут они не за шаром. За рукой, в которой шар горит.

Все посмотрели на Вику.

– Знаете, – сказала Вика, – я вот сейчас впервые в жизни жалею, что не выбрала экономический.

И тут лепесток загорелся снова.

Он догорел дотла минуту назад, от него осталось только пятно, но пятно вдруг вздулось, как пузырь на асфальте, и вверх ударило черное пламя. Оно поднялось на высоту человеческого роста и не давало ни света, ни жара. Наоборот: от него по коридору пошел холод, у Вики мгновенно заломило зубы, а факелы на стенах присели и стали синими.

В пламени проступил силуэт.

Человеческий. Сгорбленный. С длинными тонкими пальцами, согнутыми так, как не гнутся живые пальцы.

Лисса закричала.

Ректор взмахнула рукой, и перед Викой встала полупрозрачная стена, похожая на толстое мутное стекло. Кальден оказался между стеной и пламенем, хотя Вика могла бы поклясться, что секунду назад он стоял в шести шагах. Он не бросился рубить. Он присел, подхватил с пола каменную вазу, тяжелую, в два обхвата, и опрокинул ее прямо в основание пламени.

Черный огонь дернулся. Силуэт качнулся, потерял очертания и стал осыпаться хлопьями.

А потом Вика услышала голос.

Он шел не из пламени. Он шел изнутри ее собственной головы, и это было куда хуже: так звучат мысли, которые ты не думал.

«Звезда зажглась. Мы ждали тебя, дитя Кассивел. Двадцать лет».

– Я не Кассивел! – заорала Вика в пустоту. – Я Снегирева! Сне-ги-ре-ва! Проверьте документы!

«Мы проверили руку».

Пламя погасло. Разом, без дыма. На плитах осталась горстка черных хлопьев и опрокинутая ваза.

Стало очень тихо. Так тихо, что Вика услышала, как у нее самой стучат зубы.

Кальден поднял вазу, поставил на место и аккуратно поправил ее ровно по центру постамента. Потом обернулся.

– Оно говорило с вами, – сказал он. Не спросил.

– Да.

– Что сказало?

– Что они ждали. – Вика вытерла ладони о джинсы. – Двадцать лет.

Кальден кивнул, и на его лице опять ничего не отразилось, и это было почему-то страшнее, чем если бы он побледнел.

Стражи тем временем пошли по коридору с фонарями, низко наклоняясь к плитам.

– Госпожа ректор, – окликнул один от поворота. – След.

Черные пятна лежали цепочкой, как следы босых ног, только вдвое мельче человеческих. Они шли от арки вдоль стены, сворачивали к узкому окну под потолком и там обрывались.

– Окно, – сказала ректор.

– Заперто, госпожа. Изнутри. Задвижка на месте, пыль на подоконнике не тронута.

Повисла пауза, которую Вика поняла даже со своим стажем в этом мире в сорок минут.

– То есть он не входил снаружи, – сказала она.

– Он не входил снаружи, – согласился Кальден ровным голосом. – Он уже был внутри.

Ректор посмотрела на цепочку следов, и на скуле у нее дернулась мышца.

– Ворота закрыты, – сказала она. – Из академии этой ночью не выйдет никто. И в академии этой ночью, судя по всему, ночует то, что оставляет такие следы. Прекрасное начало зимы.

Вересов подошел к Вике, взял ее за запястье и без разрешения перевернул ладонь вверх.

Золотая спираль стала длиннее. Раньше она заканчивалась у основания среднего пальца, теперь тонкие нити вылезли на запястье и уходили под рукав толстовки.

– Растет, – сказал он. – Метка врастает. Чем дольше вы здесь, тем глубже.

– А если совсем врастет?

Старик не ответил. Он выпустил ее руку и повернулся к ректору.

– Госпожа ректор, до утра ждать нельзя. Западная башня не выдержит второго такого гостя. Ее надо вести в Хрустальный зал.

Ректор молчала ровно две секунды.

– Ведите, – сказала она.

Путь до Хрустального зала занял четверть часа и отнял у Вики примерно год жизни.

Дело было в лестницах.

Академия Вельмарин, как выяснилось, состояла из башен, соединенных не мостами, а теми самыми плавающими лестницами, которые Вика видела в зале. Лестницы не имели перил. Они подходили к площадке, когда на площадке кто-то стоял, дожидались, пока на них шагнут, и плыли дальше, покачиваясь, как лодка у причала.

Под ними была темнота глубиной этажей в двенадцать.

– Я не пойду, – честно сказала Вика на первой же площадке.

– Пойдете, – сказал Кальден.

– Вы не понимаете. У меня высота. У меня на четвертом этаже общаги от окна кружится.

– Тогда не смотрите вниз.

– Гениально. Почему я сама не додумалась.

Он посмотрел на нее сверху вниз, подумал и сделал неожиданное: снял серый плащ и накинул ей на плечи так, что края свисали ниже колен и полностью закрывали обзор по сторонам.

– Теперь смотрите под ноги, – сказал он. – Ступеней двадцать одна. Считайте.

И она пошла, считая ступени вслух, потому что считать было единственное, что она умела делать в этом мире профессионально. На девятнадцатой ступени лестница качнулась, Вика вцепилась в чужой плащ и не упала. На двадцать первой под кроссовками оказался камень.

Двадцать одна. Точно.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что, леди Иверлейн.

– Вика.

– Ступеней в следующем пролете тридцать четыре, – сказал Кальден, и это, судя по всему, означало, что имя он обсуждать не намерен.

Галерея, в которую они вышли, была длинная и холодная, и по обеим ее сторонам висели портреты. Огромные, в потемневших рамах, по шесть с каждой стороны.

– Двенадцать домов Вельмарина, – сказала Лисса, семенившая рядом. – Каждый дом дает академии магистра и платит десятину. Совет Двенадцати собирается тут, в галерее, потому что тут все за всеми смотрят.

Вика шла и разглядывала. Толстый рыжий мужчина с секирой. Женщина с ястребом на плече. Мальчик лет двенадцати с непомерно серьезным лицом. Одиннадцать рам с людьми.

Двенадцатая рама была пустая. Не снятая, не завешенная, а именно пустая: холст в ней остался, но по холсту прошли черные разводы, будто картину когда-то жгли, а потом передумали.

– Это Вороновы? – спросила Вика.

Лисса испуганно замотала головой.

– Нет, госпожа. Вороновых сняли совсем, их рама в подвале. Это Кассивел.

Вика остановилась.

– Почему пустая?

– Портрет леди Мариэллы висел тут двадцать лет, – тихо сказала Лисса. – А сегодня утром его сняли. Госпожа ректор распорядилась еще до того, как... до того, как вы пришли.

Вика медленно повернула голову и посмотрела на ректора.

Аделаида Морн стояла в десяти шагах, у окна, и разглядывала снегопад с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не встречала.

– Утром, – сказала Вика. – До того, как я появилась.

– Ремонт рамы, – не оборачиваясь, ответила ректор. – Дерево рассохлось. Продолжаем, магистр.

Они пошли дальше. Кальден шагал впереди, ровно, не оглядываясь, и Вика заметила, что встречные стражи здороваются с ним коротко и как-то мимо, будто здороваются со столбом.

– А почему его не любят? – шепнула она Лиссе.

Лисса испуганно оглянулась на широкую серую спину впереди.

– Его отец, – прошептала она в ответ, едва шевеля губами. – Ансвальд Рейн. Он был капитаном стражи дома Кассивел. В ту ночь.

– И?

– И он единственный вышел из огня живым. – Лисса сглотнула. – Его имя вычеркнули из книги стражи. Свинцом залили строку, чтобы не читалась. Госпожа Вика, тут об этом не говорят вслух, вы, пожалуйста, тоже.

Вика посмотрела вперед, на прямую спину в сером, на затылок с коротко остриженными темными волосами.

Двадцать лет. Ребенку тогда было года четыре. И он вырос в доме, где его фамилию залили свинцом, и все равно надел серый плащ и пошел служить туда же.

– А сам он что говорит? – спросила Вика.

– А он не говорит, – сказала Лисса.

За галереей был короткий переход, а за переходом дверь, которую Вика сперва приняла за стену.

Она была из цельного куска мутного белого камня, без петель и без ручки, и по всей ее поверхности шел рисунок: спираль, а в центре спирали звезда. Тот же самый чертеж, что горел у Вики на ладони, только в сотню раз больше.

– Хрустальный зал, – сказал Вересов. – Под куполом Исцеления. Тут не работает ни одна темная магия, ни своя, ни чужая. Внутри вас не достанет ни Прах, ни нож, ни слово. Вы переждете там ночь, а утром Совет решит, как быть дальше.

– Отлично, – сказала Вика с искренним облегчением. – Открывайте.

– В этом и трудность, – сказал Вересов.

Он посмотрел на ректора. Ректор смотрела на дверь.

– Хрустальный зал запечатан со дня пожара, – сказала Аделаида Морн. – Ключа нет. Замка нет. Есть условие. Дверь открывает кровь прямого наследника дома Кассивел, и ничья другая. Так сделали три века назад, чтобы никто не мог загнать наследника в ловушку и запереть.

Она достала из складок мантии тонкий серебряный стилет. Лезвие поймало свет факела и отбросило Вике в зрачки две острые искры.

Вика посмотрела на стилет. Потом на свою правую ладонь, где спокойно и ровно горела золотая звезда, которой там быть не могло.

И впервые за весь этот безумный вечер подумала не о том, как вернуться домой.

Она подумала: а что будет, когда дверь не откроется.

– Простите, леди, – сказала ректор, беря ее за запястье. – Будет больно.