Глава 2. Звезда в ладони
Ворота Вельмарина закрывались долго и красиво, как закрывается театральный занавес, за которым уже никого нет.
Створки были высотой с трехэтажный дом, и снег, залетавший в щель, гас на теплом мраморе, не долетая до пола. Двое стражей в серых плащах налегли на бронзовые кольца. Щель сузилась до ладони, до пальца, до полоски синего вечера, и захлопнулась с низким гулом, от которого у Вики зазвенело в зубах.
— Так, — сказала она в наступившей тишине. — Это меня сейчас заперли, да?
— Это заперли ночь, — ответила ректор, не оборачиваясь. — Разница есть, дитя. Просто вы ее пока не видите.
Студентов выпроваживали в боковые проходы: старшие в синем гнали младших, младшие оглядывались через каждые три шага, и все эти взгляды липли к Вике, как мокрые листья. Через минуту в огромном зале осталось семь человек. Ректор. Магистр Вересов со своим пустым футляром. Двое стражей у ворот. Молоденькая студентка, та самая, что плакала. И у дальней колонны, ровно там же, где стоял раньше, человек в сером плаще.
Он так и не поклонился.
— Магистр Вересов, — ректор наконец повернулась, и голос ее стал деловым, как у врача над картой. — Астролюм пробудился. Это факт. Пророчество вы трактуете как приговор. Это мнение. Не путайте одно с другим при девочке.
— Я не путаю. — Старик прижал футляр к груди. — Я двадцать лет проверял шар каждое утро. Каждое утро он был мертв. Госпожа ректор, вы можете считать меня выжившим из ума. Но потрудитесь объяснить, отчего в вечер, когда звезда зажглась, за окном пошел снег, которого метеомаги обещали не раньше чем через две недели.
Ректор промолчала.
Снег за витражами шел уже всерьез. Не редкими наглыми снежинками, а плотной белой крупой, и медовый закат за ней быстро выцветал в серое.
— Я хочу домой, — сказала Вика.
Она сказала это громче, чем собиралась, и голос предательски дал петуха на последнем слове. Все посмотрели на нее.
— Я хочу домой, — повторила она уже тверже. — У меня в девять экзамен. У меня кот заперт в общаге. Меня зовут Виктория Снегирева, я родилась в Екатеринбурге, учусь в Петербурге на прикладной математике, и я никакая не леди. Верните меня обратно, и я никому про вас не расскажу, честное слово. Мне все равно никто не поверит.
Ректор смотрела на нее долго. Слишком долго для человека, у которого готов ответ.
— Покажите руку, — сказала она вместо ответа.
— Зачем?
— Покажите руку, дитя.
Вика переложила шар в левую и протянула правую ладонью вверх, больше из упрямства, чем из послушания.
На ладони горела тонкая золотая линия.
Она вилась спиралью от запястья к основанию среднего пальца, ровная, как чертеж, и в самом центре спирали пульсировала крошечная звезда. Точь-в-точь такая же, как та, что висела в латунном шаре.
Вика попробовала стереть рисунок большим пальцем. Потом послюнявила палец и потерла сильнее. Кожа покраснела. Золото осталось.
Оно было не на коже. Оно было под ней, будто ладонь подсвечивали изнутри тонким фонариком.
— Печать крови, — тихо сказал Вересов. — Она проявляется, когда Астролюм признает носителя. Сперва шар, потом рука. Теперь вы связаны, леди. И связь эту не разорвать ни вам, ни мне, ни, боюсь, смерти.
— Отлично, — сказала Вика. — Просто отлично. Татуировка без моего согласия. В моем мире за такое сажают.
Она сжала кулак, чтобы не видеть. Под пальцами кололо теплом, ровно и настойчиво, как пульс.
— Хорошо, — сказала она через несколько секунд, и голос вышел на удивление деловым. — Тогда объясните мне про шар. Как он работает. Он привел меня сюда, значит, он может увести обратно. Логика простая.
— Логика простая, — согласился Вересов. — И неверная.
Он поднял руку, останавливая ее возражение, и заговорил медленно, как говорят с человеком, которому предстоит услышать плохой диагноз.
— Астролюм не возит людей, леди. Он не повозка. Он зов. Когда звезда просыпается, она открывает дорогу между тем, что здесь, и тем, что там, и дорога эта одна на весь свой век. По ней проходят один раз. Пока звезда горит, дорога держится открытой. Когда звезда гаснет, дорога зарастает, и второй никто не проложит, потому что второго Астролюма нет. Их вообще было три. Два разбиты.
— То есть, — Вика очень старалась, чтобы голос не дрогнул, — пока эта штука горит, я могу вернуться?
— Пока она горит, дорога есть, — осторожно сказал Вересов. — Где именно у нее вход с этой стороны и как его открывают, не знаю ни я, ни, полагаю, кто-либо из живущих. Знали Кассивелы. Кассивелы сгорели.
— Прекрасная организация архива, — сказала Вика. — У нас за такое лишают лицензии.
Она заметила, что руки у нее трясутся, только когда Лисса молча протянула ей платок. Простой, полотняный, с криво вышитой синей веточкой в углу. Вика взяла, вытерла ладони, вернула. Лисса покачала головой и сунула платок ей в карман толстовки, а сама покраснела до ушей.
— Спасибо, — сказала Вика.
— Не за что, госпожа.
— Вика.
— Не за что, госпожа Вика, — упрямо сказала Лисса, и это было первое, что за весь вечер оказалось похоже на победу.
— Лисса, — позвала ректор.
Молоденькая студентка вздрогнула и подбежала, придерживая полы синей мантии. Вблизи ей было лет двадцать, не больше: круглое лицо, светлые волосы, заплетенные в тугую косу, синяя лента в косе и веснушки на переносице. Глаза красные от слез, но смотрела она уже не с обожанием, а с деловитой тревогой, как смотрит человек, которому сейчас дадут поручение и он собирается его выполнить как следует.
— Госпожа ректор.
— Западная башня. Верхние покои. Горячая вода, чистая одежда, ужин. И проследи, чтобы леди Иверлейн не выходила из башни до утра.
— Стоп, — Вика подняла ладонь, забыв, что на ней теперь звезда, и золотой свет мазнул по мрамору. — Как это не выходила?
— Ровно так, как звучит.
— То есть меня действительно заперли.
— Вас охраняют, — поправила ректор.
— Разница есть, — сказала Вика. — Просто вы ее пока не видите.
Шрам на брови ректора чуть дрогнул. Вика с некоторым злорадством отметила, что попала.
— Дитя, — сказала Аделаида Морн, и в голосе ее прорезалась усталость настоящего живого человека. — Я не знаю, кто вы. Я знаю, что вы держите в руках вещь, за которую двадцать лет назад вырезали целый дом. Пока эта вещь в ваших руках, за вами придут. Я предпочту, чтобы к тому моменту вы были за тремя дверями и под моей стражей, а не в коридоре в мокрых кроссовках. Это все, что я могу вам сейчас предложить.
— А объяснить? — спросила Вика. — Объяснить вы можете? Кто такие Кассивел? Кто такая Иверлейн? Почему вы все на нее так реагируете, будто она умерла и воскресла?
— Потому что так и было, — сказал Вересов.
Он подошел ближе. Снег за витражами шел стеной, и в его свете лицо старика казалось вылепленным из мокрой глины.
— Дом Кассивел стоял в двух днях пути отсюда, у Соленых озер. Двадцать лет назад, в первую ночь первого снега, он сгорел за час. Целиком. Лорд Дориан, леди Мариэлла, сорок человек прислуги, стража, конюхи, повара. Пожарные маги пришли на третий час и нашли не дом, а форму дома, выложенную пеплом. Виноватого не назвали. Огонь был не обычный. Ничего не взяли, ничего не искали, просто сожгли и ушли.
— А ребенок? — спросила Вика. Она сама не знала, зачем спросила.
Вересов моргнул.
— У лорда и леди была дочь. Иверлейн. Ей не исполнилось и года. Ее тела не нашли, но в таком огне не находят и взрослых. — Он опустил взгляд на футляр. — Ее записали в поминальный список вместе со всеми. Двадцать лет Вельмарин зажигал за нее свечу в первый день снега.
— Свечу, — повторила Вика.
— Свечу. — Он кивнул на дальнюю стену, и Вика впервые заметила там нишу, а в нише широкую каменную чашу, полную оплывшего белого воска. — Одну на весь дом. Ставит ректор, гасит рассвет. Сегодня, если вы не заметили, ее никто не поставил. Впервые за двадцать лет.
Вика посмотрела на пустую чашу. Воск лежал в ней слоями, как годовые кольца, и верхний был белым и свежим, а нижние успели пожелтеть.
Двадцать слоев. Она сосчитала автоматически, прежде чем успела себе запретить, и тут же пожалела.
Потому что из этого счета выходила очень неуютная вещь. Двадцать лет подряд кто-то приходил в один и тот же вечер к одной и той же чаше и зажигал огонек за годовалого ребенка, которого никогда не видел. А сегодня не пришел. Решил, что ребенок вернулся.
И ребенок стоял тут, в толстовке с надписью «Сначала кофе», и не был им ни на грамм.
Вика попробовала сложить это в голове. Получалось скверно.
— И вы решили, что я, — она указала на себя обеими руками, чтобы никто не перепутал, кого она имеет в виду, — вот это все, в кроссовках, с тремя хвостами, и есть ваша леди Иверлейн, которую двадцать лет отпевали?
— Астролюм так решил, — сказал Вересов. — Не мы.
— Тогда у вашего Астролюма плохо с распознаванием лиц.
Лисса тихо, испуганно хихикнула и тут же прижала ладонь ко рту.
Вика повернулась к ней. Живой человек, наконец-то.
— Как тебя зовут?
— Лисса, госпожа. Лисса Вейн.
— Просто Вика. Пожалуйста.
Лисса посмотрела на нее так, будто ей предложили съесть чужой обед.
— Я не могу, госпожа.
— Ладно, — вздохнула Вика. — Будем работать над этим постепенно.
Ректор уже отвернулась, отдавая распоряжения стражам, и вот тут Вика сделала то, чего от нее, судя по всему, никто не ждал.
Она побежала.
Не к воротам, ворота были заперты. Она побежала в боковой проход, тот самый, куда ушли студенты, потому что за студентами всегда есть еще одна дверь, а за той еще, и в любом здании мира, включая общагу на Гражданке, всегда найдется черный ход.
Мрамор был скользкий. Отклеенная подошва хлопала как аплодисменты. Вика успела свернуть за угол, пронестись мимо двух гобеленов и увидеть впереди узкую арку с настоящим сквозняком, а сквозняк означал улицу, а улица означала хоть что-то.
До арки она не добежала шагов десять.
Ее перехватили аккуратно, без грубости, но так, что дальше двигаться стало физически невозможно: рука в серой перчатке сомкнулась на ее локте, вторая мягко приняла шар, который Вика чуть не выронила, и тут же вернула обратно.
— Пол мокрый, — сказал человек в сером плаще. — Дальше поворот. Вы бы упали.
Вблизи ему было года двадцать четыре. Темные волосы, коротко остриженные, светлые серые глаза и лицо, на котором не отражалось ровным счетом ничего.
— Отпустите, — сказала Вика.
Он отпустил сразу. Это оказалось хуже, чем если бы держал: бежать вдруг стало некуда и незачем.
— Кальден Рейн, — представился он. — Второй страж Вельмарина. С этой минуты и до отдельного распоряжения ректора я хожу там же, где ходите вы.
— А если я против?
— Тогда я хожу там же, где ходите вы, и вы против, — сказал он ровно.
Вика открыла рот, чтобы ответить что-нибудь достойное, и не успела.
Впереди, в темной арке, что-то шевельнулось.
Кальден сдвинулся первым, задвинув ее себе за спину плечом, буднично, как задвигают табуретку. В его руке появился короткий клинок, и Вика даже не заметила, откуда.
В арке стоял человек. Высокий, сутулый, в черном. Он не двигался. Он просто смотрел, и было в этой неподвижности что-то неправильное, как в манекене, который стоит слишком по-человечески.
Потом он поднял руку, и в темноте коротко блеснуло лезвие.
— Ко мне, — сказал Кальден спокойно, и подошедшие стражи побежали.
Арка была пуста.
Никаких шагов, никакого хлопка двери, никакого движения воздуха. Только сквозняк тащил по каменным плитам снежную крупу, залетевшую откуда-то сверху.
А посреди прохода, у самой стены, лежал черный лепесток.
Небольшой, с ноготь, идеально правильной формы. Он тлел с одного края, и от него тянулась вверх тонкая струйка дыма, и пахло от него сразу двумя вещами: горелым и почему-то корицей, теплой, домашней, как булочка из пекарни у метро.
Вересов, подоспевший последним, увидел лепесток и остановился так резко, что чуть не упал.
— Уводите ее, — сказал он не своим голосом. — Госпожа ректор, уводите ее немедленно.
А у Вики на ладони золотая звезда вдруг разогналась и застучала часто-часто, обжигая кожу изнутри, и в этом стуке отчетливо читалось одно короткое слово: беги.