Глава 5. Утро самозванки

Свечу забрал Кальден, и забрал он ее так, как забирают вещественное доказательство: не рукой, а через полу плаща.

– Воск еще мягкий, – сказал он, покачав подсвечник. – Ее принесли меньше часа назад.

– И что это значит? – спросила Вика, стоя босиком на ледяных плитах перехода.

– Что человек, который ее поставил, ночевал внутри академии. И что он не считает вас леди Иверлейн. – Кальден повернул подсвечник к свету. На донце было выбито клеймо: перекрещенные ложка и нож. – Кухонная кладовая. Такие стоят у поваров на полке, штук сорок.

– То есть след никакой.

– То есть след есть, а толку нет. Это разные вещи, привыкайте.

Дознание, которое ректор устроила утром, дало ровно тот же результат. Все спали. Никто не видел. Поварам подсвечники считать никто не поручал. Единственным, кто вообще признался, что не спал, оказался архивариус, но он не спал каждую ночь, потому что у него болела нога.

К девяти утра снег за окнами шел вторые сутки, ровно и деловито, и весь двор стал белым и очень нарядным.

А Вику повели завтракать.

– Только не бегите впереди, – умоляла Лисса, семеня рядом по галерее и на ходу поправляя на Вике серо-голубое платье. – Госпожа Вика, наследницу ждут, а не она ждет. Вы входите последней и садитесь первой. И не берите ложку сами, вам подадут. И, госпожа, пожалуйста, не благодарите слуг вслух, это... это очень заметно.

– То есть спасибо говорить нельзя.

– Кивком можно.

– Дичь какая, – сказала Вика и получила от Лиссы взгляд загнанного человека.

Трапезная Вельмарина была размером с вокзал. Четыре длинных стола, три сотни студентов, магистры на возвышении, и все это разом встало, когда она вошла.

Триста человек. Скамьи грохнули как один.

Вика замерла в дверях.

– Идите, – прошипела Лисса сзади. – Идите, идите.

И Вика пошла через весь этот зал, чувствуя на себе триста взглядов, в чужом платье, с золотой спиралью на правой ладони, которую она изо всех сил старалась не прятать в складках, потому что прятать было бы еще заметнее.

На возвышении ректор указала ей место справа от себя.

Дальше начался цирк.

Ей подали суп. Ложек рядом с тарелкой лежало три, и все три разного размера, и Вика, поколебавшись, взяла среднюю, потому что средняя выглядела как компромисс. За столом никто ничего не сказал, но справа кто-то очень тихо втянул воздух.

Ей подали хлеб на отдельной доске и маленький ножик. Вика намазала масло и хотела было откусить прямо от куска, но поймала на себе взгляд Лиссы, стоявшей у колонны, и увидела, как та беззвучно, одними бровями, изображает разламывание.

Вика разломила хлеб. Лисса выдохнула.

Ей подали чашу с водой, и Вика уже занесла ее ко рту, когда сообразила: остальные в эту чашу опускают пальцы.

Она опустила пальцы.

– Вы держитесь неплохо, – заметила ректор, не поворачивая головы.

– Я в кафе на Некрасова три месяца официанткой работала, – сказала Вика. – Наблюдательность прокачана.

– Не знаю, что такое Некрасова, но звучит как хорошая школа. – Ректор отпила из своей чаши, и это оказалась именно та чаша, куда все опускали пальцы, только у нее была другая, поменьше. Вика мысленно застонала.

– Госпожа ректор.

– Да?

– Может, объясните мне, зачем весь этот спектакль? – Вика говорила тихо, глядя в тарелку. – Вы вчера все видели у той двери. Мы обе видели.

Ректор помолчала. Ложка ее двигалась ровно и красиво.

– Я вижу триста детей, которые с утра улыбаются, – сказала она наконец. – Вчера в этом зале сидели триста детей, у которых родители в двенадцати домах уже второй год решают, стоит ли Вельмарин своих денег. Сегодня у них вернулась наследница, и десятина придет в срок, и академия доживет до весны. Что видите вы, дитя?

– Я вижу, что вы врете всем этим детям.

– Вижу, – сказала ректор ровно. – И считаю это меньшим злом. Ешьте, у вас остынет.

После завтрака Лисса потащила ее «показывать академию», а на деле, как быстро выяснилось, спасать от толпы: студенты шли следом стайками, отставая на приличные пять шагов, и Вика затылком чувствовала, как ее разглядывают.

Спасение обнаружилось во внутреннем дворе.

Двор был крытый, с прозрачной крышей, и снег на ней лежал шапкой, отчего свет внизу стоял голубоватый, как в аквариуме. По каменному полу были расчерчены круги, а в кругах, стоя на коленях, человек двадцать младших студентов старательно возили мелками.

– Начертание, – пояснила Лисса. – Первый курс. Самое скучное, что тут есть.

Вика подошла ближе, и толпа поклонников за спиной остановилась поодаль.

Рядом с ближайшим кругом сидела на пятках худая девочка лет пятнадцати, та самая, с чернильным пятном на щеке. Она рисовала звезду с лучами, стирала рукавом, рисовала снова и явно была близка к тому, чтобы заплакать.

– Мирта, – устало сказал магистр, ходивший между кругами. Высокий, в буром, с мелом по всей мантии. – Четвертый раз. Печать глохнет. Ищи ошибку.

– Я искала, магистр Дай! Она правильная!

– Она не правильная, иначе бы работала.

Девочка шмыгнула носом и снова полезла в круг.

Вика присела на корточки у края.

– Можно посмотреть?

Мирта подняла голову, увидела, кто спрашивает, и уронила мел.

Вика подобрала мел и вернула ей.

Чертеж был красивый: восьмилучевая звезда, вписанная в круг, с короткими насечками по концам лучей. Вика посмотрела на него секунд десять.

– У тебя лучи неравные, – сказала она.

– Равные! Я мерила бечевкой!

– Ты мерила длину. А углы у тебя разные. – Вика ткнула пальцем, не касаясь мела. – Вот тут между лучами шире, чем везде. Смотри: круг ты делишь на восемь, значит, каждый сектор по сорок пять градусов. А между этими двумя у тебя больше, градусов пятьдесят. Ты этот луч ставила первым и от него отсчитывала, да?

– Да, – растерянно сказала Мирта.

– И накопила ошибку. У тебя все восемь чуть-чуть уехали, а последний собрал на себя весь остаток. Так всегда бывает, когда откладываешь по одному. Надо делить пополам, потом еще пополам, потом еще. Тогда ошибка не копится.

Мирта смотрела на нее круглыми глазами.

Магистр Дай подошел и встал над ними.

– Продолжайте, – сказал он неожиданно.

Вика взяла у Мирты мел, стерла старый чертеж ребром ладони и провела круг заново, придерживая мел на бечевке как циркулем. Потом разделила круг пополам, каждую половину пополам, каждую четверть пополам. Восемь равных секторов легли сами.

– Теперь лучи по этим отметкам, – сказала она и отдала мел.

Мирта провела лучи дрожащей рукой, поставила насечки и прижала ладонь к центру.

Печать вспыхнула.

Не ярко: мел на полу налился ровным теплым светом, и над кругом поднялся маленький воздушный вихрь, закружил меловую пыль и рассыпал ее спиралью.

Мирта заорала от восторга. Полдвора сбежалось смотреть.

– Занятно, – сказал магистр Дай, разглядывая Вику из-под мохнатых бровей. – Леди, вы сейчас за минуту объяснили то, что я объясняю третью неделю. Где вас учили начертанию?

– На прикладной математике, – честно ответила Вика.

– Не знаю такой школы.

– Она далеко.

Магистр Дай хмыкнул, потер подбородок и оставил на нем меловое пятно.

– Запомните, леди, раз уж вам интересно, – сказал он. – Печать держится не на желании и не на крови. Она держится на форме. Точная форма работает у последнего бездаря, кривая не работает у гения. Вся наша наука это, по сути, аккуратность.

Вика посмотрела на светящийся круг у своих ног.

Точная форма работает у последнего бездаря.

Она запомнила эту фразу очень хорошо. Потом, много позже, она подумает, что это был первый по-настоящему полезный подарок, который ей сделал Вельмарин.

Библиотеку и архив она нашла сама, к обеду, сбежав от Лиссы под предлогом отдыха.

Архив занимал длинное низкое помещение под самой крышей южного крыла, и там пахло пылью, воском, старой бумагой и, совершенно неожиданно, свежей выпечкой.

За столом у окна сидел толстый человек в вязаной кофте поверх мантии и пил чай.

Ему было лет шестьдесят. Круглое доброе лицо, седая щетина, очки на веревочке, у ножки стула прислонена трость с потертым набалдашником. Перед ним на блюде лежали булочки, посыпанные чем-то коричневым, и от них шел теплый сладкий пар.

– О, – сказал он, увидев Вику в дверях, и стал подниматься, опираясь на стол.

– Сидите, – быстро сказала Вика. – Пожалуйста, сидите. У меня от поклонов уже нервный тик.

Толстяк засмеялся и сел обратно.

– Тибо Марсак, архивариус, – представился он. – И, честно говоря, единственный человек в этом доме, который вчера не грохнулся на колени. По уважительной причине: колени не гнутся.

– Вика.

– Леди Иверлейн, – мягко поправил он.

– Вика, – повторила Вика.

Тибо посмотрел на нее поверх очков, и в глазах у него мелькнула искорка.

– Как скажете, госпожа Вика. Булочку?

Булочка была теплая, сладкая и пахла корицей так, что у Вики защипало в носу от чего-то домашнего и совершенно неуместного здесь.

– Сам пеку, – сказал Тибо с законной гордостью. – Внизу, в кладовой, у меня своя жаровня. Начальство знает и делает вид, что не знает. За тридцать лет службы, госпожа Вика, человек имеет право на одну маленькую незаконную жаровню.

Они проговорили полчаса, и это были первые полчаса в Вельмарине, за которые Вика ни разу не почувствовала себя предметом.

Тибо не спрашивал ее ни о звезде, ни о пророчестве, ни о доме Кассивел. Он спрашивал, есть ли у нее дома библиотеки, много ли в них книг, правда ли, что бумага бывает такая белая, и записывал ответы огрызком карандаша с искренним восторгом коллекционера.

– Тибо, – сказала Вика, дожевывая вторую булочку. – А что за пустая рама в галерее? Вернее, там две пустых. Одну, мне сказали, вообще унесли в подвал.

Архивариус поставил чашку.

– В подвал унесли Вороновых, – сказал он. – Дом Ворона. Двенадцатый по счету и первый по древности.

– Их же вроде объявили отступниками.

– Объявили. – Тибо аккуратно смахнул со стола крошки в ладонь и ссыпал в блюдце. – Сто лет назад Совет Двенадцати постановил, что дом Ворона продал себя Праху, и род был стерт за одну зиму. Мужчины, женщины, дети, слуги. Земли поделили соседи, книги сожгли, имя запретили писать.

– А доказательства?

Тибо посмотрел на нее поверх очков, и Вика впервые заметила, что глаза у него светло-серые, почти прозрачные.

– Вот в этом и вся прелесть архивной службы, госпожа Вика, – сказал он мягко. – Я тридцать лет в этих стенах и знаю тут каждую полку. Доказательств в архиве нет. Ни допросов, ни свидетельств, ни одного черного лепестка в описи улик. Есть постановление. Красивое, на хорошей бумаге, с одиннадцатью печатями.

– Одиннадцатью?

– Двенадцатую было некому ставить, – сказал Тибо и улыбнулся. – Не берите в голову, деточка. Это очень старая история, и все ее участники давно там, где им уже все равно. Еще чаю?

Он налил ей чаю, и рука у него была совершенно твердая.

– А можно посмотреть ваши записи? – спросила наконец Вика. – Про пожар. Про дом Кассивел.

Тибо перестал улыбаться. Он снял очки и долго протирал их краем кофты.

– Можно, – сказал он. – Только зачем вам, деточка? Что там хорошего.

– Затем, что все вокруг знают про мою жизнь больше меня, – сказала Вика. – Мне это не нравится.

Тибо кивнул, поднялся, тяжело опираясь на трость, и ушел между стеллажами. Вернулся он с толстой книгой в кожаном переплете и положил ее на стол так бережно, будто она могла проснуться.

– Поминальный свод, – сказал он. – Первая ночь снега, год двадцатый до нынешнего. Дом Кассивел, Соленые озера. Сорок три имени.

Вика открыла.

Имена шли столбцом, крупным писарским почерком, с должностями напротив. Лорд Дориан Кассивел. Леди Мариэлла Кассивел. Ансвальд Рейн, капитан стражи, и напротив него другим почерком приписка «вычеркнут по решению Совета». Дальше конюхи, повара, прачки, оружейник, две няньки.

Она дошла до конца списка и пересчитала строки.

Сорок две.

Вика пересчитала еще раз, ведя пальцем. Сорок две строки. А в заглавии стояло сорок три.

Она поднесла страницу к окну, к серому снежному свету.

Между тридцать девятой и сороковой строкой бумага была чуть светлее. Кто-то очень аккуратно выскоблил одно имя ножом, а поверх выскобленного места провел чернильную линию, и чернила эти были не черные, как весь список, а чуть зеленоватые.

Вика повернула книгу к свету другой стороной и разобрала под линией остатки букв.

«Иверлейн, дочь».