Глава 7. Уроки для самозванки

Ректор пришла в Хрустальный зал во втором часу ночи, без стука и без свиты, и села на кушетку так, будто ее сюда пригласили.

Вика как раз докрутила фитиль в лампе и успела только сунуть перчатку под подушку.

– Завтра в полдень, – сказала Аделаида Морн без предисловий, – Совет Двенадцати проведет Обряд узнавания. В галерее домов. При всей академии.

– А если я откажусь?

– Тогда его проведут послезавтра, но уже без вашего согласия и с дознавателем.

Вика поставила лампу.

– Расскажите, что это.

Ректор откинулась на подушки и прикрыла глаза, и на секунду стало видно, что она не спала двое суток.

– Три части, – сказала она. – Первая: звездный чертеж. В полу галереи выложены двенадцать домовых карт, по одной на каждый дом. Наследник встает на свою и называет порядок звезд, от старшей к младшей. Вторая: три вопроса. Три дома по жребию спрашивают о доме Кассивел то, что положено знать только тому, кто в нем вырос. Третья: ладонь на родовой камень.

– Третью я, кажется, уже сдала, – сказала Вика.

– Именно поэтому третья нас не волнует. Дверь Хрустального зала видели восемь свидетелей. – Ректор открыла глаза. – Волнуют первая и вторая.

– А если я провалю?

– Самозванство под именем дома карается смертью, дитя. Не пугайтесь так, это не мое решение, это закон трехвековой давности, и я его не писала.

Вика села на пол напротив жаровни и обхватила колени.

– Вы вот сейчас всерьез сидите тут и объясняете мне, как не спалиться на экзамене, где меня за неправильный ответ казнят.

– Да.

– И вам не приходило в голову просто сказать им правду?

– Приходило, – сказала ректор. – Ровно одну секунду. Вчера, у двери. Потом я прикинула, что будет.

Она загнула палец. Пальцы у нее были длинные, сухие, с коротко остриженными ногтями.

– Первое. Совет узнает, что наследницы нет. Второе. Совет узнает, что Астролюм проснулся, и вцепится в него двенадцатью руками, потому что каждый дом захочет прибрать вещь, которая открывает дороги между мирами. Третье. Пока они грызутся, тот, кто оставляет черные лепестки, спокойно доводит дело до конца, потому что заниматься им будет некому. Четвертое. Вас в этой конструкции убивают в первые сутки, как ненужного свидетеля. Я перебирала. Другого расклада не получилось.

– То есть я живу, пока полезна.

– Вы живете, пока полезны, – согласилась ректор. – Как и все в этом здании, включая меня.

Она встала и одернула мантию.

– И вот еще что. Я не прошу вас меня любить. Я прошу вас завтра в полдень встать на нужную плиту и сказать нужные слова. За это я даю вам две вещи: время и мою спину между вами и Советом. Мне кажется, это честный обмен.

Вика подумала.

– Мне нужен третий, – сказала она.

– Кто?

– Мне нужны Лисса и Кальден. Сегодня всю ночь. И еда.

Ректор чуть заметно улыбнулась одним углом рта.

– Их приведут, – сказала она.

Обучение самозванки началось в половине третьего ночи и продолжалось до рассвета, и Вика потом много раз вспоминала эту ночь как самую веселую в своей жизни, что многое говорило о ее жизни.

Лисса притащила три книги, шесть свитков, поднос с пирогом и грифельную доску.

Кальден пришел с подвязанной рукой и с гербовым свитком под мышкой.

– Начнем с простого, – сказала Лисса, разворачивая свиток на полу и придавливая углы чашками. – Двенадцать домов. Гарвейн, секира на красном, лорд Бранн, толстый, громкий, любит охоту и не любит академию. Отт, ястреб на сером, леди Сивилла, сорок лет, очень умная, очень злая. Мейс, три колоса, лорд Тео, ему тринадцать, за него говорит опекун...

– Стоп, – сказала Вика. – Их двенадцать?

– Двенадцать.

– И я должна выучить двенадцать семей за ночь.

– Одиннадцать, – сказал Кальден. – Двенадцатый ваш.

– Обнадежили.

Вика взяла грифельную доску, расчертила ее на колонки, как чертила когда-то таблицы производных перед коллоквиумом, и начала записывать. Дом, герб, глава, возраст, чего боится, чего хочет.

К четвертому часу она знала одиннадцать домов.

К пятому Лисса гоняла ее по поклонам.

– Не так низко! Госпожа Вика, вы наследница, вы кланяетесь только Совету в целом, а отдельному лорду вы киваете. Вот так. Подбородок. Нет, подбородок вверх, а глаза вниз.

– Это физически неудобно.

– Это благородно.

– Это косоглазие.

Кальден фыркнул. Вика обернулась к нему.

– Что?

– Ничего, – сказал он. – Продолжайте, вы делаете успехи.

– Вы сейчас смеялись.

– Нет.

– Лисса, он смеялся?

– Смеялся, госпожа Вика, – предательски подтвердила Лисса.

Между делом взялись за три вопроса, и это оказалось хуже поклонов.

– Спрашивать будут о доме, – объясняла Лисса, загибая пальцы. – Обычно берут из трех кучек. Быт: где стояла купель, какого цвета была парадная лестница. Родня: как звали двоюродных, кто на ком женат. И память: что подарили на именины, кто пел колыбельную.

– И как я на это отвечу?

– Никак, – сказал Кальден. – Поэтому отвечать будете не вы.

– В смысле?

– В смысле есть законный ход. – Он развернул свиток с уложением Совета и ткнул пальцем в строку. – Наследник, отсутствовавший в доме более десяти лет, имеет право на ответ по свидетельству. То есть вы говорите: я не помню, но об этом свидетельствует такой-то. И такой-то отвечает вместо вас.

– И кто у меня такой-то?

– Магистр Вересов, – сказала Лисса. – Он был у Кассивелов на службе до пожара. Он единственный, кто вас видел младенцем.

Вика посмотрела на грифельную доску, где в углу у нее уже был начерчен столбик под названием «кому не верю».

– Значит, мою личность подтверждает человек, который двадцать лет ждал возвращения звезды, – сказала она. – Прекрасно. Просто ювелирная конструкция.

– Другой нет, – сказал Кальден.

– Тогда правило номер один: пользуемся этим ходом только если совсем прижмет. Каждый раз, когда я говорю «не помню», в зале прибавляется по одному человеку, который начинает думать. Мне не нужны думающие люди в зале.

– А что вам нужно в зале? – спросил Кальден.

– Мне нужны довольные люди в зале, – сказала Вика. – Это разные вещи, привыкайте.

К шестому часу дошли до звездного чертежа, и вот тут Вика впервые за всю ночь почувствовала себя человеком на своем месте.

Чертеж дома Кассивел выглядел так: девять звезд, соединенных линиями, вписанные в круг. Порядок надо было назвать от старшей к младшей.

– Это надо просто зазубрить, – вздохнула Лисса. – Тут никакой логики.

– Логика есть, – сказала Вика, разглядывая свиток. – Смотри. Старшая всегда в центре, да?

– Да.

– А остальные восемь по кругу. И вот эти линии, которые их соединяют, они не как попало. Это одна ломаная, она обходит все восемь и возвращается. – Вика взяла грифель. – Значит, у нее есть направление. И порядок звезд идет по этой ломаной, а не по кругу. Тут не надо помнить девять имен, надо помнить одну фигуру и с какой точки стартовать.

Кальден наклонился над свитком.

– Так ведь и правда, – сказал он медленно. – У Гарвейнов то же самое, у них семь звезд и та же ломаная. Никто никогда не говорил, что это одно правило.

– Никто никогда не считал, – сказала Вика. – Все зубрили.

Она начертила фигуру на доске, стерла, начертила по памяти, стерла, начертила снова с закрытыми глазами. На третий раз получилось.

– Ну вот, – сказала она. – Одна фигура вместо девяти имен. За это в моем мире дают четверку.

– За это в вашем мире дают четверку, – повторил Кальден с непонятным выражением.

Пирог кончился к седьмому часу. За окнами не светлело, потому что снег шел уже третьи сутки и небо стояло глухое.

Лисса задремала прямо на полу, подложив под щеку свиток.

Вика перебралась поближе к Кальдену.

– Дайте посмотрю.

– Нормально все.

– Дайте, я сказала.

Он молча размотал повязку. Рана выглядела прилично: края розовые, стянутые, ни красноты, ни жара.

– Купол Исцеления, – сказал Кальден. – Тут заживает быстро.

– Удобная штука. – Вика намотала свежую полосу, затянула, разгладила. Пальцы у нее были в грифельной пыли и оставляли на бинте серые следы. – Кальден.

– Да.

– Я вам кое-что не показала.

Она оглянулась на спящую Лиссу, вытащила из-под подушки перчатку и положила Кальдену на колено.

Он взял ее здоровой рукой, поднес к лицу, понюхал, потер пальцем мучной налет и посмотрел на свет.

– Левая, – сказал он. – Хорошая кожа, шитье столичное. Потертость на большом пальце вот тут, наискось. Так стирается у того, кто много лет опирается на трость.

– Или у того, кто много лет месит тесто.

– Или у того, кто много лет месит тесто, – согласился Кальден. – Идемте.

– Куда?

– В архив. Сейчас.

– Нет.

Он посмотрел на нее так, что стало ясно: с ним обычно не спорят.

– Леди, – сказал он очень ровно. – В галерее меня едва не убили. У нас в руках вещь с руки убийцы. Я знаю в этом доме одного человека, у которого есть мука, корица и трость. Что мешает?

– Мешает то, что мы оба хотим, чтобы это был он, – сказала Вика.

– Что?

– Кальден, послушайте. Мука в этом доме есть на кухне, в пекарне, в кладовой и, скорее всего, у половины поваров дома. Корица есть там же, потому что откуда-то же берут корицу для булочек. Тростей я за два дня видела четыре штуки. – Она загибала пальцы, как ректор. – А теперь скажите честно: вы хотите пойти к Тибо потому, что улики указывают на него, или потому, что он единственный, кого вы уже подозревали, и улика удачно легла?

Кальден молчал долго.

– Второе, – сказал он наконец.

– Вот. Это называется подгонка под ответ. За такое на первом курсе выгоняют с зачета. – Вика забрала перчатку. – Мы пойдем к нему. Обязательно. Но не сегодня ночью, вдвоем, без свидетелей, когда я на ногах вторые сутки, а вы с распоротым плечом. Мы пойдем после Обряда и придем с вопросом, а не с обвинением. Если он тот, кого мы ищем, он себя выдаст на вопросе. Если нет, мы не потеряем единственного человека в академии, который со мной разговаривает как с человеком.

– Вы к нему привязались, – сказал Кальден.

– Да, – сказала Вика. – И это тоже надо учитывать, поэтому я вам об этом говорю вслух.

Он покачал головой, но спорить перестал.

– Хорошо. После Обряда. – Он помолчал. – Вы странная леди.

– Я не леди.

– Да, – сказал Кальден. – Я заметил.

– Если завтра все пойдет плохо, вы вмешаетесь?

Он не ответил сразу. Смотрел, как она затягивает узел.

– Я второй страж Вельмарина, – сказал он. – Я присягал академии и Совету.

– Понятно.

– Я не договорил. – Он поднял голову. – Я присягал академии и Совету. А отец мой присягал дому Кассивел, и в час, когда надо было выбирать между присягой и свертком, он выбрал сверток, и за это ему залили имя свинцом. – Кальден помолчал. – Я не знаю, что я сделаю завтра, леди. Но я точно знаю, чей я сын.

И вот тогда Вика поняла, что влипла куда серьезнее, чем ей казалось.

Лисса проснулась в восьмом часу, подскочила, обнаружила, что заснула при госпоже, и чуть не умерла от стыда.

– Сядь, – сказала Вика. – Сядь и не начинай. Лучше вот что скажи. Вчера ты говорила, что дом Кассивел стоял у Соленых озер.

– Говорила.

– А ты его видела?

– Что вы, госпожа Вика. Я родилась после пожара. Туда и не ездит никто, там пепел.

– Тогда откуда ты знаешь, что кухня была в северном крыле?

Лисса замерла.

– Я не говорила про кухню.

– Говорила. Час назад, когда мы разбирали второй вопрос. Ты сказала: «Про кухню не спросят, кухня была в северном крыле, а гости туда не ходили». – Вика говорила спокойно, но сердце у нее колотилось. – Я запомнила. Я вообще все запоминаю, когда нервничаю.

Лисса очень медленно опустилась на пятки.

– Я не знаю, – сказала она. – Госпожа Вика, честное слово, я не знаю. Мне снится.

– Что снится?

– Дом. – Лисса смотрела в пол. – С самого детства. Один и тот же. Длинный коридор, справа окна, слева двери, и в конце лестница вниз, и внизу пахнет хлебом. И еще женский голос поет. Слов не разобрать. Я в детстве всем рассказывала, а меня повариха ругала, говорила, дурная девка, выдумываешь. Я и перестала.

Она подняла глаза, и в них был честный, простой испуг.

– Это же ничего не значит, госпожа Вика? Сны у всех.

– Ничего не значит, – сказала Вика.

Она сказала это твердо и убедительно, и Лисса поверила и пошла греть воду, а Вика осталась сидеть на полу, глядя в остывшую жаровню, и в голове у нее было очень пусто и очень громко.

К девяти утра ее отпустили поспать три часа.

Она честно легла, честно закрыла глаза и честно проворочалась двадцать минут, после чего встала, надела чужие мягкие туфли и вышла в переход, чтобы просто пройтись, потому что лежать было хуже, чем ходить.

В переходе было темно и тихо.

Она уже собиралась повернуть обратно, когда впереди, за поворотом, что-то стукнуло.

Вика прижалась к стене и осторожно выглянула.

В коридоре, ведущем к комнатам младших учениц, стоял магистр Вересов.

Он был без мантии, в одной рубахе, со свечой в руке, и цепь с пустым футляром висела у него на шее, как всегда. Он стоял перед третьей дверью слева и не двигался.

Потом он наклонился, тяжело, придерживаясь за косяк, и положил на порог что-то маленькое и белое.

Цветок. Один цветок с белыми лепестками, из тех, что растут в зимних садах.

Вересов выпрямился, постоял еще немного, и Вика услышала совершенно отчетливо, потому что в каменных коридорах звук идет далеко:

– Прости меня, девочка.

Он повернулся и пошел прочь, и свеча его качалась в темноте, пока не пропала за углом.

Вика подождала, пока стихнут шаги. Потом дошла до третьей двери слева, присела и посмотрела на цветок, не трогая его.

На двери, на уровне глаз, была прибита деревянная табличка с именами живущих.

Их было три.

Второе снизу гласило: «Л. Вейн».