Глава 8. Обряд узнавания

В полдень галерею домов вымели, вымыли и застелили красным сукном по краям, и с полудня же в ней стало нечем дышать.

Двенадцать кресел вынесли из зала Совета и поставили полукругом под портретами. В них сидели одиннадцать человек и один мальчик. За креслами, вдоль стен, стояли магистры, за магистрами студенты, за студентами прислуга, и все это дышало, шуршало и вытягивало шеи.

В центре галереи в полу были выложены двенадцать кругов из цветного камня. Домовые карты. Звезды в них были из белого мрамора, линии из темного, и все двенадцать кругов лежали ровным венком вокруг тринадцатого, пустого.

Вика стояла в дверях и разглядывала это все с холодным, отстраненным интересом, который у нее всегда включался перед экзаменом вместо страха. Страх приходил потом, обычно ночью.

На ней было темно-синее платье с высоким воротом, волосы Лисса заплела и уложила короной, а на правой ладони спокойно и ровно горела золотая спираль.

Под платьем, у пояса, была спрятана перчатка. Вика решила, что так спокойнее.

Час назад, в маленькой умывальной при Хрустальном зале, Лисса заплетала ей эту корону и держала во рту шпильки, и оттого разговаривала невнятно.

– Не крутите головой.

– Я не кручу.

– Крутите. – Лисса воткнула шпильку. – Госпожа Вика, вы не бойтесь. Вы вчера все выучили. Вы очень быстро учитесь, я таких не видела.

– Я не боюсь, – соврала Вика.

Она смотрела в мутное зеркало и видела в нем не себя, а чужую нарядную девушку с гладкой прической. За плечом этой девушки стояла Лисса, и в ее собственной косе была та же самая синяя лента, что и в первый вечер: узкая, дешевая, потрепанная на концах, завязанная двойным узлом.

– Ты ее не меняешь, – сказала Вика.

– Что?

– Ленту.

Лисса машинально тронула косу.

– Она у меня с приюта, – сказала она. – Тут при кухне держат сирот, кого подкинут. Меня подкинули совсем маленькой, и со мной было одеяло и вот эта лента. Одеяло износилось, а ленту я берегу. – Она смутилась. – Глупо, да? Тряпка тряпкой.

– Не глупо, – сказала Вика.

Она поймала в зеркале собственный взгляд и быстро отвела глаза.

– Все, – сказала Лисса, втыкая последнюю шпильку. – Идите, госпожа. И, пожалуйста, помните: подбородок вверх, глаза вниз.

– Косоглазие, – сказала Вика.

– Благородство, – твердо сказала Лисса.

– Дом Кассивел, – объявил распорядитель.

И Вика пошла.

Она прошла через всю галерею, чувствуя, как красное сукно глушит шаги, дошла до венка кругов и остановилась.

Двенадцать карт. На каждой по гербу в центре, и она вчера всю ночь учила гербы, но сейчас все они разом выветрились из головы, как всегда выветривается вызубренное на пороге аудитории.

Ладно. Считаем.

У Кассивел девять звезд. Вика прошла вдоль венка, скользя взглядом по кругам: семь, одиннадцать, пять, семь, девять...

Кругов с девятью звездами оказалось два.

Вика остановилась. По галерее прошел шорох.

Ну естественно. Было бы слишком просто.

Второй отличается. Чем? Расположением. У одного восемь звезд по кругу и одна в центре. У второго девять по кругу и центр пуст.

«Старшая всегда в центре», сказала вчера Лисса.

Вика шагнула на круг, где в середине лежала одинокая белая звезда, и встала на нее обеими ногами.

Под подошвами тихо загудело.

Белый мрамор налился теплым светом, и свет побежал по темным линиям, обходя восемь наружных звезд, и обошел их не по кругу, а той самой ломаной, которую она вчера чертила на грифельной доске с закрытыми глазами.

По галерее прокатился общий выдох.

– Назовите порядок, – сказал распорядитель.

Вика назвала.

Она произносила девять имен звезд дома Кассивел, ведя глазами по светящейся ломаной, и голос у нее ни разу не дрогнул, потому что она не вспоминала. Она читала.

Когда она замолчала, свет под ногами погас.

– Первая часть пройдена, – сказал распорядитель. – Совет вопрошает.

Из первого кресла поднялся толстый рыжий мужчина с багровым лицом. Лорд Бранн Гарвейн, секира на красном, любит охоту, не любит академию.

– Леди, – прогудел он. – Какого цвета была парадная лестница в доме вашего отца?

Вика посмотрела ему в глаза.

– Понятия не имею, – сказала она.

По галерее прошел ропот.

– Мне не было года, когда дом сгорел, – продолжала Вика ровно и громко, чтобы слышали в задних рядах. – Я не помню лестницу. Я не помню дом. Я не помню отца и мать. Я могу сейчас сочинить вам красивый цвет, лорд Гарвейн, и вы, скорее всего, останетесь довольны. Но если я начну врать по мелочи, вы правильно сделаете, что не поверите мне в главном.

Гарвейн заморгал.

– Гм, – сказал он. – А ведь резонно.

– Свидетельство есть? – спросил распорядитель.

Из-за кресел вышел магистр Вересов, старый, прямой, с цепью на груди.

– Есть, – сказал он. – Лестница была из серого камня, без окраски. Я поднимался по ней двенадцать лет, служа хранителем дома Кассивел.

– Совет принимает, – сказал распорядитель. – Второй вопрос.

Поднялась женщина в сером. Худая, лет сорока, с гладко зачесанными темными волосами и очень внимательным лицом. Леди Сивилла Отт, ястреб на сером, очень умная, очень злая.

Она не стала ничего спрашивать сразу.

Она подошла к столику, на котором распорядитель разложил принадлежности обряда, взяла с него высокий кубок и медленно двинулась к Вике.

Кубок был серебряный. Начищенный до зеркала, тяжелый, с чеканкой по краю. Он ловил свет из окон и бросал по стенам галереи белые зайчики.

– Мой вопрос простой, леди, – сказала Сивилла Отт мягко. – Выпейте со мной за возвращение дома Кассивел.

В галерее стало тихо.

Вика смотрела на протянутый кубок и очень отчетливо понимала три вещи. Что кубок серебряный. Что леди Отт не первый год сидит в Совете. И что через полторы секунды придется его взять.

Она уже начала поднимать руку, когда между ней и кубком оказалась ректор.

Аделаида Морн не выхватывала и не толкала. Она просто вошла в промежуток, как входит нож между досками, и накрыла кубок ладонью сверху.

– Леди Отт, – сказала она. – Уберите.

– Госпожа ректор, я всего лишь предлагаю...

– Вы предлагаете дому Кассивел серебро. – Ректор говорила негромко, но в галерее ее слышал каждый. – В этом доме на серебро идет ожог. Это записано в служебной книге стражи, в лечебнике академии и в вашем собственном родовом уложении, потому что ваш прадед подавал леди Кассивел вино и получил за это выговор от Совета. Вы это знаете лучше меня.

Сивилла Отт не смутилась. Она только чуть повела бровью.

– Знаю, – сказала она. – Потому и предложила. Я хотела посмотреть, что сделает леди.

– Она сделала бы то же, что сделал бы любой воспитанный человек, – сказала ректор. – Взяла бы, потому что ей протягивают. И получила бы волдырь во всю ладонь на глазах у трех сотен свидетелей, а вы получили бы удовольствие. Я лишила вас удовольствия. Садитесь.

Кто-то в задних рядах хмыкнул. Леди Отт постояла секунду и отдала кубок распорядителю.

– Мой вопрос, – сказала она, глядя Вике прямо в глаза. – Назовите слово дома Кассивел.

Ропот в галерее оборвался.

Вика похолодела. Вчера ночью про слово никто не говорил ни разу.

Она посмотрела на ректора. Ректор смотрела в сторону, и лицо у нее было каменное.

Она посмотрела на Вересова. Старик стоял, опустив глаза.

И тогда Вика поняла.

Не то чтобы догадалась. Просто в голове сложилась простая арифметика: если бы слово было известно, ее бы вчера ему научили за четверть часа, и весь ночной кошмар с гербами был бы не нужен. Ее не научили. Значит, слова нет ни у кого в этой комнате.

Значит, вопрос не про слово. Вопрос про то, соврет ли она.

– Я его не знаю, – сказала Вика.

Леди Отт склонила голову набок.

– Не помните?

– Не помню и не знаю. – Вика говорила спокойно. – Родовое слово передают от матери к дочери в тот день, когда дочь входит в возраст. Мне не было года. Мать не успела.

Она выдержала паузу и добавила, глядя Отт в глаза:

– И, леди, если бы я сейчас назвала вам любое слово, вы бы точно знали, что я лгу. Потому что проверить его некому. Все, кто мог его знать, лежат в поминальном своде.

Тишина висела долгую, очень долгую секунду.

Потом Сивилла Отт медленно, почти незаметно наклонила голову.

– Совет принимает ответ, – сказала она и села.

– Третий вопрос, – сказал распорядитель.

Из последнего кресла слез мальчик.

Ему было лет тринадцать, худой, в непомерно большой мантии с тремя колосьями на груди. Опекун за его спиной привстал и потянулся что-то шепнуть, но мальчик отмахнулся и вышел вперед сам.

– Лорд Тео Мейс, – представился он и покраснел до ушей.

– Здравствуйте, – сказала Вика.

Мальчик набрал воздуха.

– Мой вопрос не по правилам, – выпалил он. – Мне сказали спросить про перевязь и про дядю, но я не буду.

В галерее кто-то охнул. Опекун закрыл лицо рукой.

– Спрашивайте что хотите, – сказала Вика.

– Мой отец умер весной, – сказал мальчик, глядя в пол. – А до этого он каждую первую ночь снега уходил в галерею и стоял у вашей рамы. Один. Он никогда не рассказывал почему. Я думал, он просто такой. – Тео поднял голову, и глаза у него были красные. – Вы правда вернулись? Скажите правду. Мне не надо красиво.

Триста человек ждали.

И Вика впервые за два дня почувствовала себя по-настоящему грязно.

Она могла сказать «да». Одно короткое слово, и мальчик успокоится, и зал выдохнет, и все будет хорошо ровно до того момента, когда правда все равно вылезет, а она вылезет обязательно.

– Я вернулась, – сказала Вика.

Мальчик кивнул.

– Только я вам вот что скажу, лорд Тео, и это будет правда, за которую я отвечаю. – Она присела, чтобы быть с ним вровень, прямо там, на каменном круге, в парадном платье, и снизу услышала, как ахнула вся галерея. – Я не помню вашего отца. Я не знаю, почему он туда ходил. Но я знаю, что двадцать лет подряд, в самую паршивую ночь года, взрослый мужчина уходил один в холодный коридор и стоял там из-за девочки, которую никогда не видел. Так делают не потому, что положено. Так делают, когда правда болит. Ваш отец был хороший человек. Вот это я вам говорю точно.

Тео Мейс шмыгнул носом, коротко и совершенно не по-лордски, и вдруг обнял ее за шею.

Опекун вскочил. Распорядитель раскрыл рот. Кто-то из женщин в задних рядах всхлипнул в голос.

А Вика сидела на цветном камне посреди галереи, обнимала чужого тринадцатилетнего мальчишку и думала, что если ее за все это когда-нибудь казнят, то, наверное, будет за что.

Третья часть заняла минуту.

Ей поднесли родовой камень, обломок серого гранита с выбитой спиралью, и она положила на него ладонь, и спираль под ее рукой вспыхнула золотом на всю галерею, и одиннадцать человек и один мальчик встали с кресел.

– Совет Двенадцати признает, – сказал распорядитель.

Дальше была присяга, шум, поздравления, чей-то смех, и лорд Гарвейн порывался немедленно послать за вином, и леди Отт смотрела на Вику через весь зал долгим нечитаемым взглядом.

Вересов подошел, когда шум был в самом разгаре.

– Леди, – сказал он тихо. – Пойдемте. Мне надо вам кое-что показать, пока они пьют.

Он привел ее в маленькую комнату за галереей, где хранили светильники. Пахло маслом и пылью. Вересов закрыл дверь, снял с полки жестянку, высыпал на стол горсть чего-то серого и мелкого.

– Пепел, – сказал он. – Обычный, из жаровни. Смотрите.

Он смочил палец, обвел им круг по столу и стал сгребать пепел внутрь. Пепел лег ровным кольцом.

– Прах живет формой, – сказал старик. – Он не думает и не хочет. Он умеет одно: если пепел лег в правильную фигуру, в нее приходит то, что за формой стоит, как вода приходит в вырытую канаву. Чем точнее фигура, тем больше приходит. Никакой воли, никакого договора с личностью, чистая геометрия.

– То есть с ним нельзя разговаривать?

– С ним можно только считать, – сказал Вересов. – Договор с Прахом это не беседа, а чертеж. Человек, который заключил такой договор, всю жизнь чертит. И платит за каждый чертеж вещью, которую любит. – Он ткнул пальцем, разорвав пепельное кольцо в одном месте. – И убить его чертеж можно ровно одним способом. Испортить форму. Не силой. Не огнем. Одной неправильностью в нужном месте.

Вика смотрела на разорванное кольцо.

– Вы мне это зачем рассказываете?

– Затем, что вчера в галерее вы это уже сделали, – сказал Вересов. – Сами, без единого урока. И затем, что через две ночи вам это понадобится.

Он поднял на нее глаза, и Вика вдруг увидела, какой он старый и какой измученный.

– И еще затем, леди, что я больше не могу.

– Чего не можете?

– Молчать.

Он сел на низкий сундук, ссутулившись, и цепь с пустым футляром звякнула о колено.

– Вы не Иверлейн Кассивел, – сказал магистр Вересов. – Я это знаю не по крови и не по двери. Я знаю это потому, что знаю, где Иверлейн Кассивел. Знаю двадцать лет. Каждый день. И сегодня, слушая, как вы говорите с мальчиком Мейсом, я понял, что больше не выдержу ни дня.

Вика открыла рот.

И все светильники в комнате погасли разом.