Глава 10. Запах корицы

Архив был пуст, и чай на столе успел остыть до комнатной температуры.

Вика тронула чашку тыльной стороной пальцев. Холодная. Рядом лежала раскрытая книга, очки на веревочке и надкушенная булочка, и по всему выходило, что человек встал из-за стола часа три назад и не вернулся.

— Кладовая, — сказала Вика. — Он говорил, у него внизу жаровня.

Кальден снял со стены фонарь и пошел первым.

Лестница вниз была узкая, винтовая, вытертая посередине до блеска. Они спустились на три пролета, потом еще на два, и с каждым пролетом становилось теплее и отчетливее пахло печеным.

На последней площадке Кальден остановился и очень тихо сказал:

— Стойте за мной. Что бы он ни говорил.

— Кальден.

— Что.

— Он старик с тростью, — сказала Вика. — Я, кажется, до сих пор надеюсь, что мы ошиблись.

— Я тоже, — сказал Кальден и толкнул дверь.

Кладовая была большая, низкая и уютная. Вдоль стен стояли лари с мукой, на крюках висели связки лука, в углу гудела кирпичная печка, и на ее раскаленном боку томился медный чайник.

Посреди кладовой стоял стол, накрытый на троих.

Три чашки. Чайник под вязаным колпаком. Блюдо с булочками, посыпанными корицей. И три табурета.

За столом сидел Тибо Марсак в своей вязаной кофте и разливал чай.

— Заходите, деточки, — сказал он, не поднимая головы. — Я ждал вас часом раньше, если честно. Дверь притворите, дует.

Кальден не сдвинулся с места.

— Где магистр Вересов?

— Здесь, — сказал Тибо. — Ему нехорошо. Я его положил.

Он кивнул в темный угол за печкой.

Вика увидела и рванулась туда прежде, чем Кальден успел ее удержать.

Вересов лежал на составленных вместе мешках, укрытый чужим плащом. Лицо у него было цвета старой бумаги, губы синие, а на груди, там, где раньше висела цепь, расплылось черное пятно, и от пятна вверх, по шее, шли тонкие темные жилки, как трещины по стеклу.

— Он живой, — сказал Тибо. — Пока.

— Что вы с ним сделали?

— Взял свое, — сказал архивариус. — Он тридцать лет держал у себя вещь, которая ему не принадлежала. Я попросил по-хорошему. Он не отдал. Тогда пришлось по-плохому. — Тибо помолчал и добавил тише: — Я не хотел так. Правда не хотел. Он мой единственный друг.

Вика опустилась на колени рядом со стариком.

Вересов открыл глаза. Взгляд у него был мутный, но он ее узнал.

— Не пейте чай, — прошептал он.

— Хорошо, — сказала Вика. — Не буду. Лежите.

— Ансельм, — сказал Вересов громче, поворачивая голову. — Ансельм. Не надо. Ты обещал.

Тибо Марсак поставил чайник и очень аккуратно, будто это было важно, поправил на блюде булочку.

— Я обещал, что не трону ее без нужды, — сказал он. — Нужда пришла, Гаспар. Ты сам виноват. Двадцать лет ты держал девочку без имени, и я тебе позволял, потому что верил, что можно жить в норе. Оказалось, нельзя.

Кальден шагнул вперед, и в руке у него был клинок.

— На пол, — сказал он. — Лицом вниз, руки за голову.

— Мальчик, — сказал Тибо ласково, — я в шестьдесят два года с больной ногой. Куда мне на пол. Я оттуда не встану.

— Кальден, — сказала Вика. — Стойте.

— Леди...

— Стойте, я сказала.

Она поднялась с колен, обошла стол и села на свободный табурет, прямо напротив архивариуса.

Тибо посмотрел на нее с искренним, теплым одобрением.

— Умница, — сказал он. — Я так и думал, что вы сядете.

— Я пришла с вопросом, — сказала Вика.

— Спрашивайте.

— Как вас зовут по-настоящему?

Толстяк в вязаной кофте снял очки, сложил дужки и положил их на стол.

— Ансельм, — сказал он. — Ансельм Воронов. Последний из двенадцатого дома. Двенадцатого по счету и первого по древности.

В печке стрельнуло полено.

— Хотите, расскажу? — спросил он. — Я сто лет никому не рассказывал. Буквально сто.

— Хочу, — сказала Вика.

И он рассказал.

Он рассказывал спокойно, обстоятельно, как рассказывают архивариусы: с датами, с номерами дел, с оговорками «а вот тут в описи ошибка». Про то, что сто лет назад дом Ворона держал восточные соляные копи и три четверти торговли солью. Про то, что соседям это надоело. Про постановление Совета Двенадцати, на котором стоит одиннадцать печатей.

— Одиннадцать, — сказала Вика. — Вы мне позавчера сказали, что двенадцатую было некому ставить.

— Я вам солгал, — согласился Тибо. — Из вежливости. Двенадцатую печать не поставили, потому что двенадцатый дом в тот день был еще жив, сидел в том же зале и голосовал против собственного истребления. Голос учли. Постановление приняли одиннадцатью. Это единственная строка, которую они забыли вымарать, и лежит она в третьем ящике второго шкафа, а я тридцать лет вожу по ней тряпкой.

— А кто донес? — спросил Кальден от двери.

— Дом Кассивел, — сказал Тибо. — Донос писала леди Изольда Кассивел, прабабка вашего Дориана. Почерк тот же, что в приходной книге. Я сверял двадцать два года. Земли поделили на троих, копи отошли Гарвейнам, а дому Кассивел за труды достался Астролюм, который до того триста лет висел у нас в родовом зале.

Он взял чашку и отпил.

— Мою прабабку вынесли из огня в корзине для белья, — сказал он. — Ей было восемь месяцев. Вам это ничего не напоминает?

Вика молчала.

— Я родился под чужой фамилией, — продолжал Тибо. — Вырос под чужой. Тридцать лет служу под чужой в доме, где мое настоящее имя запрещено писать. Я умею печь булочки, деточка, и это единственное, что во мне мое.

— Вы сожгли дом Кассивел, — сказала Вика.

— Я сжег дом Кассивел, — сказал Тибо Марсак.

Он произнес это ровно, без вызова и без раскаяния, как называют дату.

— В первую ночь снега, двадцать лет назад. Сорок три человека. Я начертил круг на дороге в трех верстах и сидел там до утра, и слышал, как оно идет. Я не заходил внутрь. У Праха нет рук, у него есть форма. Мне надо было только чертить правильно.

— Там были повара, — сказала Вика. — Конюхи. Прачки. Они-то что вам сделали?

— Ничего, — сказал Тибо. — Ровно то же самое, что сделали дому Ворона тамошние повара, конюхи и прачки. Ничего. Их тоже не спрашивали.

Он поставил чашку.

— Я не прошу меня понять, деточка. Я прошу заметить симметрию. Она безупречная. Мне за это сто лет ставили в вину договор с Прахом, которого не было. Я решил, что раз уж имя все равно испорчено, глупо оставлять его незаслуженным.

— А цена? — спросила Вика. — Вересов мне рассказывал. Прах берет вещь, которую любишь.

И вот тут Тибо Марсак впервые за весь разговор помолчал.

— Берет, — сказал он.

— Чем вы платили?

— Домом. Его у меня и так не было, вышло дешево. — Он загибал толстые пальцы, спокойно, по одному. — Именем. Своим лицом, я до сорока лет был худой и, говорят, красивый, теперь и вспомнить нечем. Потом лошадью. Потом братом, а брата, между прочим, звали Марк, и я об этом помню только потому, что записал заранее на бумажке, а самого его не помню совсем. Потом голосом матери. Она пела, а я теперь знаю, что она пела, но как звучало, не знаю.

Он посмотрел на свои руки.

— Осталась одна вещь, которую я люблю, — сказал он. — Ровно одна. Двадцать лет она бегала по этой кухне, таскала у меня булочки с противня и обжигала пальцы, и я носил ей леденцы в бумажке, и не давал ей имени, потому что имя ее убило бы. И вот теперь мне придется отдать ее. Другого у меня нет.

— Назовите ее, — сказала Вика.

— Что?

— Назовите ее по имени. Вслух. Если уж вы такой любитель точных описей.

Тибо Марсак долго молчал.

— Иверлейн, — сказал он наконец. — Иверлейн Кассивел, дочь Дориана и Мариэллы. Двадцать лет и три месяца. При кухне ее записали Лиссой Вейн, потому что подкидышей у нас называют по дню недели и по тому, кто нашел.

Вика услышала за спиной звук, будто Кальден уронил что-то.

— Ее вынес капитан стражи, — продолжал Тибо все тем же ровным описным голосом. — Ансвальд Рейн. Он бросил пост, вошел в горящее крыло и вышел через людскую с младенцем под плащом. Я его видел. Я сидел в трех верстах, в своем круге, и видел, как из огня выходит человек и несет сверток, и не сделал ничего, потому что был занят чертежом.

— Вы могли его остановить, — сказал Кальден. Голос у него сел.

— Мог. — Тибо повернул голову. — Не остановил. Считайте это первой моей ошибкой, мальчик, или единственным приличным поступком, тут как посмотреть. Ваш отец принес девочку и шар Гаспару Вересову на третье утро. Шар Гаспар сдал Совету, потому что за шар спросили бы. Девочку не сдал. За девочку не спрашивал никто, ее уже вычеркнули из списка живых и вписали в список мертвых.

Кальден стоял очень прямо.

— Мой отец, — сказал он.

— Ваш отец был единственным человеком в ту ночь, кто сделал то, что должен был, — сказал Тибо. — За это ему залили имя свинцом. Мне вот этого никогда не понять в вашем прекрасном Совете. Меня они хотя бы убивали за дело.

Вика встала так резко, что табурет упал.

— Вы что несете, — сказала она. — Вы двадцать лет ее растили!

— Двадцать лет растил, — согласился Тибо. — И плачу двадцатью годами. Дешевле не бывает. Дешевле было бы отдать вас, но вас я знаю три дня, и вы, простите, ничего не стоите.

— Тибо!

— Ансельм, — мягко поправил он. — Раз уж пошел такой разговор.

Кальден бросился вперед.

Он был быстрый, очень быстрый, и клинок у него шел точно и низко, но Ансельм Воронов не стал ни вставать, ни защищаться. Он просто уронил ладонь на стол.

Под столом на полу лежала мука. Вика увидела ее только сейчас: тонкий, ровный, идеально круглый след, обведенный вокруг всего стола, и она была там с самого начала, и они оба на нее наступили, когда входили.

Мука вспыхнула черным.

Кальдена отшвырнуло к ларям. Вику подняло и приложило спиной о стену, и в глазах у нее лопнули белые пятна, а когда прояснилось, посреди кладовой стояла стена черного пламени, не дающего света.

Из-за стены донеслось спокойное:

— Не ходите за мной, деточки. Я вас правда не хочу трогать. Особенно вас, госпожа Вика, вы славная.

— Ансельм! — заорала Вика. — Она вам не вещь!

— Я знаю, — ответил голос из-за огня. — В этом вся и беда.

Черное пламя опало.

Кладовая была пуста. Дверь в дальнем конце стояла нараспашку, и в проеме гулял холодный сквозняк.

На столе остывали три чашки.

Вика на четвереньках доползла до угла за печкой.

По дороге она наступила на что-то и посмотрела вниз.

Мучной круг сгорел не весь. По краям осталась узкая белая дуга, и в ней, через равные промежутки, лежали черные лепестки. Вика присела и пересчитала уцелевшие: четыре с этой стороны, четыре с той, и еще пять на выгоревшем участке угадывались по опаленным следам.

Тринадцать.

Она запомнила и это.

Вересов еще дышал. Темные жилки дошли ему до скулы.

— Магистр. Магистр, слышите меня?

Он открыл глаза.

— Он ее не тронет, — прошептал старик. — Он не сможет. Он ее любит.

— Он сможет, — сказала Вика. — Именно поэтому и сможет.

Вересов моргнул. По серому лицу прошло что-то похожее на понимание, и это было страшнее всего.

— Значит, я ошибался, — сказал он. — Двадцать лет. Во всем.

— Магистр, где колодец? Где он ее поведет?

— Вниз, — выдохнул Вересов. — Под Хрустальный зал. Звездный колодец. Корень Астролюма. Там... там форма... держится сама...

Он потянулся и схватил ее за руку, и хватка у него была неожиданно сильная.

— Я звал ее внучкой, — сказал он совершенно ясным голосом. — Я не имел права даже на это.

И умер.

Вика сидела на грязном полу кладовой и держала за руку мертвого старика, и в двух шагах от нее пахло свежими булочками, а под потолком гудела печка.

Кальден поднялся, шатаясь, дошел до нее и молча положил ладонь ей на плечо.

Они посидели так несколько секунд.

— Он тридцать лет пил с ним чай, — сказала Вика. — Каждый день. Через две полки друг от друга.

— Знаю.

— И он его убил.

— Он его не убивал, — сказал Кальден. — Он его тратил. Это другое и это хуже.

Вика осторожно сложила Вересову руки на груди. Пальцы у старика были в чернилах, застарелых, въевшихся в кожу, как у всех, кто всю жизнь пишет.

— Магистр, — сказала она вслух. — Я вас не любила. Вы мне с первой минуты сообщили, что я умру до снега, и это, знаете, так себе знакомство. Но вы двадцать лет молчали ради чужого ребенка и, кажется, за это молчание сгнили изнутри раньше, чем вас достал ваш друг. Так что спите спокойно. Я ее вытащу.

Она поднялась, и колени у нее подгибались.

— Наверх, — сказала она. — Быстро.

Комната младших учениц была третьей слева, и дверь ее оказалась не заперта.

Внутри горела лампа. Три кровати, три сундука. На двух кроватях спали девочки, и одна из них, Мирта, села и заморгала на свет.

Третья постель была разобрана и пуста.

На полу у порога, в том самом месте, куда позапрошлой ночью старый магистр положил белый цветок, лежала узкая синяя лента, потрепанная на концах, с распустившимся двойным узлом.