Глава 7. Ваш сон принят
Решение «Полночь» прислала вечером того же вторника, в семь сорок, обычным серым уведомлением, без желтой и без красной плашки, как будто речь шла о плановой смене тарифа, а не о моей дальнейшей жизни.
«По делу № 4471 комиссией отдела совпадений принято решение: производство приостановлено в связи с добровольным выходом объекта из системы тарифного обеспечения (увольнение по собственному желанию, текущая дата). Профилактические мероприятия не назначаются ввиду отсутствия признаков активного использования признанной информации. Объект переводится в реестр наблюдения сроком на три года: ежегодная явка на контрольное собеседование, запрет на трудоустройство в структуры Фонда, запрет на тарифы выше базового „Норма“ пожизненно. При выявлении повторных случаев дело возобновляется в полном объеме».
Я перечитала это три раза, хотя третий просмотр у нас, как известно, ничего хорошего не сулит, и в этот раз впервые оказалось, что сулит.
Не профилактика. Не Света Мирная с рейтингом четыре и восемь. Просто три года собеседований, пожизненный базовый тариф и захлопнутая дверь в Фонд, которая, если честно, и так была для меня захлопнута с той минуты, как я подписала бланк у Тонкова.
Я сидела на кухне, под магнитом с чужой кошкой, и плакала, не от горя, а от того, что весь этот месяц копившееся в животе тугое, холодное чувство наконец нашло, куда деться.
«Ежегодная явка на контрольное собеседование»: я пыталась представить себе, как это будет выглядеть через год, через два, через три. Наверное, кабинет вроде того, что у Жанны Петровны, только без фикуса. Кто-то в форменной куртке спросит, не завела ли я себе новых аномалий, я отвечу «нет», это будет правдой в том смысле, в каком правдой была моя история про украденные данные, и меня отпустят до следующего года. Не самая страшная плата за жизнь, в которой утром на кухне стоит живой человек, а не склянка.
«Запрет на тарифы выше базового пожизненно» звучал внушительнее на бумаге, чем в жизни: я и на «Норме»-то за четыре года наспалась чужими снами так, что своя собственная простая ночь без вставок про плитку казалась теперь роскошью, а не наказанием.
Марк в тот вечер был со мной впервые не через колонну и не через склянку, а просто сидел напротив за столом, тем самым столом, с той самой клеенкой в мелкую клетку, и не говорил ничего лишнего, только один раз, когда я досмеялась-доплакалась до конца, сказал:
– Значит, у нас три года собеседований и базовый тариф. Могло быть хуже.
– Могло не быть тебя вообще, – сказала я. – На этом фоне собеседования как-то не пугают.
* * *
Три недели спустя город уже вовсю пах мокрыми листьями, а я привыкала к жизни без «Полночи» в качестве будильника. Оказалось, обычный механический звонок, который я купила на рынке за смешные деньги, справляется не хуже, разве что не читает нотаций про эффективность усвоения.
Работу я нашла быстро и без всякого чуда: Илья с полгода уже жаловался, что депо тонет в бумажной отчетности, а начальство экономит на диспетчере. Платят меньше, чем на Фонде, зарплата не в баллах, а в обычных деньгах, зато никто не спрашивает рейтинг сна при устройстве. Мандариновые корки теперь на двоих.
– Вы поняли, что взяли к себе бывшего раскладчика с делом о наблюдении, – сказала я ему в первый рабочий день, когда он выдал мне ключи от диспетчерской.
– Я понял, что взял человека, который однажды простоял три часа за колонной, чтобы вернуть мне карточку и не подставить, хотя могла просто уйти. – Он пожал плечами. – Остальное меня не касается.
Гриша заезжал по субботам, привозил городские сплетни и печенье, которое покупал явно не глядя на состав.
– Кутько на пенсии официально с прошлой пятницы, – сообщил он в одну из таких суббот, устроившись на моей единственной приличной табуретке. – Проводили по-человечески, с тортом, тариф дочери теперь ей полегче тянуть, пенсия по выслуге плюс какая-то надбавка за архивный стаж, она сама не ожидала. Жанна Петровна прощальную речь толкнула минут на пять про культуру сна, все прослезились, кроме меня, я подавился тортом.
– Про меня спрашивала?
– Один раз. Спросила, не собираешься ли ты приходить на контрольные собеседования в костюме, потому что первое впечатление комиссии важно. Я сказал, что ты скорее явишься в чем есть и всех переспоришь. Она сказала: «Узнаю Долгих», и это было сказано с уважением, я слышал такую интонацию у нее раз или два за все время.
– А что с остальными склянками? Теми, что от Марка разошлись по городу?
– Живут своей жизнью. – Гриша пожал плечами. – Я по старой памяти иногда смотрю ведомости, просто из любопытства. Кто-то досмотрел свою до серого молока и не заметил ничего особенного, обычный сон про воду и мост, мало ли таких сюжетов. Кто-то так и держит последний просмотр про запас, как Кутько держала. Никто из них не знает, что видел кусок вашей с Марком жизни, и, наверное, так даже лучше: им досталось немного чужого тепла бесплатно, а нам с этого тепла уже ничего не нужно, у нас своего теперь хватает.
– А участок четыре кто принял?
– Никто пока. Лоток стоит, я туда отказы кидаю, пока начальство не почешется. Хотели меня, но я отказался, сказал, что мне и своих сорока склянок хватает, чтобы спать плохо. – Он отломил печенье пополам и одну половину протянул мне, не спрашивая. – Да и вообще, знаешь, после всей этой истории я стал по-другому эти склянки видеть. Раньше это была работа, а теперь я в каждой на секунду успеваю подумать: а вдруг это тоже чья-то кухня.
– Ты стал сентиментальным, Пятых.
– Я стал внимательным, Долгих. Это разные вещи, хотя со стороны не отличить. – Гриша посмотрел на меня внимательно. – Ты не жалеешь?
Я подумала над этим честно, не для красивого ответа.
– Жалею, что не буду больше раскладывать сны для тех, кому это правда нужно. Ираиде Львовне, например. Не жалею обо всем остальном.
– Кстати, про Ираиду Львовну. – Гриша полез в карман. – Она просила передать. Написала жалобу бригадиру участка семь письменно, требовала огород вместо моря, ссылалась на твой прецедент. Бригадир три недели отбивался, потом сдался. Теперь у нее огород по средам и пятницам, а по воскресеньям, для разнообразия, дает себе рыбалку без вывесок шиномонтажа.
Я засмеялась в голос тем самым смехом, из склянки, громким и без оглядки, и Марк, который в это время мыл на кухне турку, обернулся на звук так, будто его этим ударили, только на этот раз не больно, а хорошо.
* * *
С Ильей мы съездили к его матери в конце октября, с корзинкой мандаринов побольше обычной.
Она не узнала ни меня, ни Марка, зато мандарины узнала сразу, начала вытирать руки о халат, как рассказывал Илья, и минут десять была совершенно спокойна, разговаривала с нами так, будто мы соседи, заходившие когда-то давно за солью. Один раз назвала меня чужим именем, и Илья не стал поправлять, просто взял ее за руку.
На спинке ее кровати висело детское полотенце с зайцем, застиранное почти до состояния марли. Илья объяснил потом, в трамвае, что это осталось от его собственного детства и мать зачем-то держит его на виду уже тридцать лет, хотя стирать им давно нечего. Я вспомнила точно такое же полотенце на веревке в том летнем сне про балкон и мост: я рассказывала о нем Марку в первую же нашу настоящую ночь на этой кухне, слово в слово, включая зайца. Я не стала ничего говорить вслух, просто взяла его за руку чуть крепче обычного. Он посмотрел на меня, ничего не спросил, но по глазам было видно: вспомнил тоже.
– Тариф ей теперь оплачивать сложнее, – сказал он мне тихо, пока она разбирала дольки на блюдце. – Без сорока одной подработки. Но я на новом месте зарплату получаю деньгами, а деньги можно копить, а баллы нельзя, так что как-нибудь.
– Если что, диспетчерская платит не так плохо, как кажется, – сказала я. – И у меня появилась привычка откладывать часть в отдельный конверт с надписью «Сережа», в честь ее мужа. Так честнее, чем в общий тариф.
Илья посмотрел на меня долго и ничего не сказал, но конверт с тех пор у нас в диспетчерской действительно завелся, и Гриша тоже туда кидает мелочь, когда заезжает.
* * *
В начале ноября мы с Марком поехали смотреть на Затон, просто съездить, без всякой цели, потому что оба хотели увидеть своими глазами, а не чужим сном, место, из-за которого столько всего случилось.
Забор оказался ниже, чем в моем воображении. За ним, на голой утоптанной площадке, действительно стоял остов моста: четыре бетонные опоры, кран, теперь и правда припаркованный не в том углу, что во сне, рабочие в оранжевых куртках катали тачки. Воды за забором пока не было: старое русло только начали расширять экскаваторами, и на дне будущего залива еще торчали кусты и остатки чьего-то забора.
Мы постояли у щели между досками, как две вороны у витрины, и я честно пыталась испытать что-то грандиозное: все-таки вот оно, место, из-за которого меня чуть не стерли и точно уволили. Но испытала только обычное любопытство прохожего на стройке, и почему-то от этого стало легче, а не грустнее. Будущее оказалось стройплощадкой, а не чудом. С стройплощадкой я, по крайней мере, знала, как обращаться: у меня четыре года ушло на то, чтобы разбирать чужие недоделанные истории, эта была не хуже прочих.
– Два года, – сказал Марк, глядя на это все с таким лицом, с каким смотрят на собственный будущий дом, от которого пока есть только фундамент. – Может, я к тому времени уже смогу устроиться сюда на стройку разнорабочим. У меня для этого документов нет, но, говорят, здесь берут по знакомству, а знакомство я как раз завожу.
– К тому времени я, может, уже отсижу свои три собеседования и решу, разрешают мне тариф на воду или нет.
– А если не разрешат?
– Тогда будем смотреть на воду из окна без тарифа, – сказала я. – Так тоже, говорят, можно.
Он взял мою руку, и мы постояли так у забора минут десять, не разговаривая, слушая, как рабочие перекрикиваются про обед, и это было настолько не похоже на зимний сон с туркой и растянутым свитером, что казалось почти обманом, а на деле было первым по-настоящему нашим утром, которое никто никому не сдавал и никто не мог отобрать третьим просмотром.
* * *
Вечером того же дня, дома, я достала из шкафа старый перекидной календарь, из тех, что дают бесплатно на почте. Купила его от нечего делать еще на прошлой неделе и все не могла придумать, зачем он мне, раз «Полночь» больше не присылает напоминаний о сеансах. Теперь наконец повесила его на гвоздь рядом со счетчиком, туда, где у меня в детстве всегда что-то висело, а последние годы не висело ничего.
Марк вытирал турку тряпкой, хотя она давно остыла и тряпка была совершенно ни к чему. Просто, кажется, у него теперь так завелось само, без всякой склянки, просто от того, что он делал это уже много раз на моих глазах и однажды перестал об этом думать.
Я оторвала верхний листок календаря с сегодняшним числом и написала на обороте одно слово, как когда-то писал он на своей бумажке.
«Осталась».
Заклеила листок скотчем на холодильнике, рядом с магнитом от прежних жильцов, который я так и не сняла, теперь уже не из вредности, а потому что привыкла.
За окном был обычный ноябрьский вечер, без снега, без воды, с той же глухой стеной котельной, что и всегда, и это было ровно то будущее, которое мы теперь строили сами, день за днем, без единой склянки, без единой подсказки, откуда-нибудь наперед.
Может быть, через два года за этим же окном действительно ляжет вода, и мост достроят, и на нем зажгут все четыре фонаря разом. А может, подрядчик со стороны Кирпичной затянет стройку еще на пять лет, как умеет затягивать все в этом городе, и мы так и будем пить кофе на фоне глухой кирпичной стены до старости. Загадывать я больше не собиралась: я четыре года зарабатывала на жизнь тем, что смотрела чужие сны о будущем, и с меня хватило.
Мне было достаточно того, что было настоящим прямо сейчас: обычная кухня, обычный вторник без единой пометки в «Полночи», турка на плите и живой человек рядом, который держит ее ручку тряпкой не потому, что так было в чьем-то сне, а потому что действительно горячо.
И этого было больше чем достаточно.