Глава 6. Без десяти четыре

Валентина Егоровна открыла нам в три пятьдесят, не сказав ни слова, только посмотрела на мое лицо через стекло и отперла раньше, чем я успела постучать.

– Второй раз за месяц, – сказала она, впуская меня и Илью. – Если это войдет у вас в привычку, я попрошу выдать мне отдельный ключ и надбавку за ранние смены.

– Валентина Егоровна, если он придет раньше обычного, а я думаю, придет...

– Стойте за колонной, знаю уже, – сказала она и ушла в подсобку греметь чайником, всем видом показывая, что не видит и не слышит ничего, что происходит в зале бывшего гастронома в такую рань.

Илья сел на табурет у стены и стал чистить мандарин, хотя было без десяти четыре и есть, по-моему, никому не хотелось. Просто руки у него всегда находили себе занятие, когда голова была занята другим.

– Если он не придет раньше... – начала я.

– Придет, – сказал Илья, не поднимая головы. – Он одиннадцать месяцев не пропускал вторник, а тут записка. Он придет, даже если для этого ему надо будет украсть лодку.

– А если он ее не найдет? Записку. Если резинка соскочила, или ветер, или кто-то из ваших коллег решил прибраться в ячейке.

– Тогда мы с вами простоим здесь до восьми и придумаем что-нибудь новое. – Илья наконец поднял голову и посмотрел на меня внимательно, без своей обычной медлительности. – Ася, можно я скажу вам одну вещь, пока время есть. Я одиннадцать месяцев носил в депо чужую тайну и ни разу никому не проболтался, даже матери, хотя ей все равно, она бы забыла через минуту. А тайну хранить тяжелее, чем кажется, особенно когда не знаешь, ради чего стараешься. Так вот. Сегодня я в первый раз буду точно знать, ради чего.

Я не успела ответить.

Дверь скрипнула в три пятьдесят семь.

Он вошел так же, как в тот раз, притопнул на решетке, но в этот раз сразу увидел меня, не оглядываясь на ячейку, и остановился посреди зала с таким лицом, с каким люди останавливаются, увидев, что дом на месте после того, как всю ночь слышали сирены.

– Ты написала «как можешь раньше», – сказал он. – Я не спал вообще, ждал у ворот с часу ночи, чтобы не пропустить открытие. Что случилось?

– Дело закрывают сегодня. Мое дело.

Он не спросил, что за дело. Он подошел и впервые взял мои руки в свои, до этого между нами были только колонна и голос, и его ладони оказались горячими, обычными, живыми, ничуть не похожими на руки человека из склянки.

– Расскажи по порядку, – сказал он. – У нас есть время?

– Меньше часа.

Я рассказала. Про дело номер четыре тысячи четыреста семьдесят один, про Тонкова с его контрольной у дочери, про заочное решение, про то, что Фонд не может тронуть его самого, потому что его как бы нет в списках. Он слушал, не перебивая, и один раз, на словах «объект признания», у него дернулась щека, как будто это было больно физически.

– Значит, это я тебя сжигаю, – сказал он тихо. – Все одиннадцать месяцев я думал, что просто теряю память, самое малое, что можно потерять. А оказалось, я тебе всю жизнь ломаю.

– Ты мне ничего не ломаешь. Я сама читала ведомости, сама ездила на Кирпичную, сама лезла в архив ночью. Меня никто не заставлял.

– Ты бы никуда не полезла, если бы я не сдал сорок одну склянку с твоей кухней.

– А ты бы не сдал ни одной, если бы не увидел меня однажды, – сказала я. – Значит, мы оба одинаково виноваты в том, что не собираемся жалеть.

Он посмотрел на меня так, что я поняла: этого разговора нам обоим будет достаточно на очень долгий срок вперед, что бы ни случилось дальше.

– У меня в кармане до сих пор та бумажка, – сказал он и достал ее, сложенную вчетверо, замусоленную по сгибам сильнее, чем в прошлый раз. – Только я на ней вчера ночью дописал четвертое слово. Сам, никто не подсказывал.

Он развернул листок. Под палочками и зачеркнутыми пятерками, под «АСЯ ДОЛГИХ, ФОНД, УЧАСТОК 4. НАЙТИ. НЕ БРОСАТЬ», неровным почерком человека, который давно ничего не записывал от руки, было добавлено одно слово: «Осталась».

– Я не помню, откуда я это знаю, – сказал он. – Но я лег вчера спать и точно знал, что ты не уйдешь и не разлюбишь раньше, чем я успею тебя найти. Это единственное, что я не потерял сам, а получил заново, уже без всякой склянки.

У меня перехватило горло второй раз за это утро, и второй раз я не нашлась, что сказать, только сжала его пальцы крепче.

За окном стало сереть. Валентина Егоровна дважды заглядывала из подсобки и оба раза уходила обратно, качая головой на что-то свое.

Без пяти пять снаружи стукнула дверца машины.

Тонков вошел без стука, в форменной куртке Фонда, с папкой под мышкой, и по его лицу было видно, что он не ожидал застать в зале четверых вместо одной сонной кассирши.

– Долгих, – сказал он, узнав меня сразу, и это меня не удивило: моя фотография последние сутки, видимо, путешествовала по всем нужным столам. – Вот это компания. А я приехал перед открытием почты просто на всякий случай глянуть на ту самую ячейку своими глазами, для протокола. Не рассчитывал, что мне ее лично продемонстрируют.

– Тонков, доброе утро, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это я организовала. Все, целиком. Карточка гражданина Ратманова была мной скопирована из системы через служебный доступ раскладчика, номер ячейки я узнала у него же под предлогом служебной проверки, а он добросовестно решил, что помогает Фонду, а не нарушает правила.

Илья открыл рот, чтобы возразить, и я наступила ему на ногу так, что он, к счастью, понял без слов.

– Это подсудное дело, Долгих, вы понимаете? – Тонков посмотрел на меня без злости, скорее с той усталостью, с какой смотрят на очередной документ в конце длинной смены. – Несанкционированное использование данных сдатчика. Это уже не выговор и не минус баллы. Это статья, если я решу пойти по всей форме.

– Понимаю. Пишите протокол. Я подпишу не глядя.

Он посмотрел на меня долгую секунду, будто проверял, не блефую ли я, потом обвел взглядом зал: Илью с мандарином, застывшего у стены, Марка, который так и не отпустил моей руки, Валентину Егоровну, замершую в дверях подсобки с полотенцем.

– Мне два часа назад Кутько звонила, – сказал он неожиданно. – Просила по-хорошему не усердствовать, если что найду. Не объяснила почему, только сказала, что вы, Долгих, хороший работник, просто попали не в ту склянку не в то время. Я хочу понять, зачем бригадиру за неделю до пенсии звонить мне в шесть утра из-за чужого раскладчика.

– Не знаю, – соврала я, и, кажется, соврала плохо, потому что он усмехнулся одним углом рта и махнул рукой, показывая, что не будет тянуть эту нитку дальше.

– А это кто? – Он перевел взгляд на Марка.

– Это гражданин, чей сон я украла и не сдала в отдел совпадений, как положено по инструкции, а использовала в личных целях, – сказала я раньше, чем кто-то другой успел бы сказать неправду хуже моей. – Он к вашему делу отношения не имеет. Он просто пришел за своей карточкой, она была на месте, под резинкой, я туда положила накануне. Дальше он ни при чем.

Тонков раскрыл папку, полистал, нашел строчку, которую, видимо, знал наизусть, и прочитал ее вслух, скорее для себя, чем для нас:

– «Источник аномалии... юрисдикция Фонда не распространяется ввиду отсутствия регистрации». – Он поднял глаза на Марка. – Вы правда нигде не зарегистрированы?

– Правда, – сказал Марк. – У меня нет учетной записи.

– Тогда я вас формально даже не вижу, – сказал Тонков без всякого удовольствия в голосе. – У меня нет протокола на человека, которого нет в базе. Мне с вами и разговаривать не о чем, юридически. Повезло вам с этим больше, чем всем остальным в этом зале.

Он захлопнул папку.

– Долгих, у меня был план закрыть административное дело сегодня до обеда, и я его закрою, потому что чем дольше я вожусь, тем дороже мне это обойдется дома. Мне нужно от вас заявление о добровольном увольнении, подписанное сейчас, и признание об использовании данных сдатчика, тоже сейчас. Тогда я квалифицирую это как дисциплинарный проступок сотрудника, а не как хищение, потому что хищение – это уже не ко мне, это уже прокуратура, а мне прокуратура сегодня совершенно ни к чему.

– Пишите, – сказала я.

Пока он доставал бланк, Валентина Егоровна вышла из подсобки с подносом, на котором стояли четыре чашки, ни одну из которых никто не заказывал, и с совершенно будничным видом поставила их на прилавок, включая одну для Тонкова.

– Чай будете, Тонков? С утра холодно.

Он посмотрел на нее, на чашку, на нас четверых, и, кажется, впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло, не служебное.

– Спасибо, Валентина Егоровна. Буду.

Пока он пил чай и заполнял бланк, я подписала заявление об увольнении по собственному желанию не глядя, ровно как обещала. Строчка про «использование данных сдатчика» далась тяжелее: рука на секунду замерла над бумагой, потому что подпись под ней означала конец разряда, конец участка четыре, конец рейтинга четыре и двадцать девять, которым я, оказывается, гордилась больше, чем думала. Потом я все равно подписала.

– Про дело номер четыре тысячи четыреста семьдесят один я ничего не знаю и знать не хочу, – сказал Тонков, забирая бланки. – Это не мой стол. Но раз уж вы сегодня увольняетесь по собственному, а не по статье, и раз хищения формально нет, потому что вернуть-то нечего, украденных данных больше нет ни у кого, кроме вас самой, – я в своем протоколе напишу «дисциплинарное взыскание, дело закрыто», и точка. Дальше пусть с вами разбирается кто хочет.

Он ушел так же резко, как появился, не попрощавшись, но у двери все-таки обернулся.

– Ратманов. У вас мать на «Ясной ночи плюс» за баллы, которые вы одиннадцать месяцев зарабатывали неизвестно на чем. Я в этом ковыряться не буду, но карточку вам стоит поберечь. – Он посмотрел на Марка. – А вам, гражданин без регистрации, повезло в этой истории больше всех, и я бы на вашем месте это ценил.

Дверь за ним закрылась. Валентина Егоровна выдохнула так, что стало слышно.

– Ну и утро, – сказала она, забирая нетронутую чашку Тонкова. – Мне бы за такое надбавку, а не только за ранние смены.

– Спасибо вам, – сказала я. – За чай, за то, что дважды делали вид, что ничего не видите.

– Я тут семнадцать лет вижу все, что не положено видеть, и молчу, потому что у меня внучка на «Ясной ночи», а тариф сам себя не оплатит. – Она составила чашки стопкой резче, чем требовалось. – Так что не благодари. Я не за вас старалась, Долгих, я за себя, чтобы совесть хоть иногда молчала так же хорошо, как я умею молчать по должности. Считай, что мы квиты.

Она сказала это с той же интонацией, с какой в первый день огрызалась «девушка, у меня инструкция», и я вдруг поняла, что за эти дни повидала уже трех человек, у которых есть уязвимое место и своя цена, и все трое в решающий момент выбрали не инструкцию.

Илья наконец-то смог заговорить.

– Ася, зачем ты соврала про карточку? Я сам ее отдал, ты ничего не крала.

– Потому что «сам отдал» – это ваша статья, а «украла» – моя. У меня теперь нет работы, которую можно отнять второй раз, а у вас есть мать на тарифе. Считайте это разницей в цене вопроса.

Он посмотрел на меня долго, потом молча притянул к себе и обнял так крепко, что хрустнули мандариновые корки у него в кармане.

Марк все это время стоял чуть в стороне, и когда Илья наконец отпустил меня, подошел и взял мое лицо в ладони, осторожно, как берут склянку, которую боятся уронить.

– Ты только что потеряла работу ради человека, которого видела живьем два раза, – сказал он.

– Три, считая сейчас.

– Ася.

– Марк, я раскладывала чужие сны четыре года и ни разу не пожалела ни одного отказа так, как жалела бы, если бы сегодня не пришла. – Я взяла его за запястье, там, где билась жилка, обычная, человеческая, ничем не отличающаяся от моей. – Дело в отделе совпадений открыто без меня и закроется без меня, вечером мне пришлют решение, и я понятия не имею, что там будет. Но сейчас без десяти пять утра, ты стоишь передо мной живой, и это первое утро за одиннадцать месяцев, которое никому не нужно сдавать.

Он наклонился и коротко, неловко поцеловал меня, будто действительно делал это в первый раз, а не в сорок первый, и где-то за прилавком Валентина Егоровна очень громко застучала чашками, показывая, что опять ничего не видит.

Домой я ехала первым трамваем, с работой позади, с приговором впереди и с ощущением, что впервые за долгое время у меня в кармане нет ни склянки, ни карточки, ни чужой чашки, только моя собственная рука, которую весь путь до остановки держал человек в растянутом свитере, и мы оба знали: вечером «Полночь» пришлет свое решение, и оно будет окончательным, как третий просмотр.