Глава 4. Кутько Ж. П.

Без пяти одиннадцать «Полночь» напомнила: сеанс через пять минут, лечь на спину, руки не скрещивать. За нарушение позы штраф баллами не берут, но эффективность усвоения падает на пятнадцать процентов, и система об этом сообщает таким тоном, каким добрые люди предупреждают про гололед.

Я легла на спину и руки не скрестила, потому что три дня подряд обещала себе не спорить с системой хотя бы по мелочи. Крупное я ей и так задолжала.

Заснула я, кажется, раньше сигнала, потому что не помню перехода. Просто была кухня, а потом уже не кухня.

Дощатый пол, широкий, крашеный, с потертостью у порога. Свет вечерний, косой, летний, не зимний. Я стояла на балконе и снимала с веревки белье, а внизу, там, где у меня должна быть стена котельной, шумела вода, и за водой, недостроенный, торчал в небо остов моста с четырьмя опорами под фонари, без самих фонарей, обмотанный крановыми тросами.

На веревке висели чужие вещи, но я знала их так, будто сама развешивала: голубая наволочка с треугольной штопкой в углу, мужская рубашка без одной пуговицы, детское полотенце с зайцем, совсем маленькое, махровое, застиранное почти до состояния марли. Я не позволила себе задержаться на полотенце дольше секунды. Три просмотра на склянке кончаются быстро, а тут счетчика вообще не было, и это само по себе казалось роскошью, которую страшно тратить.

Внизу, за недостроенным мостом, вдоль берега тянулись леса, желтый кран стоял неподвижно, как замерший журавль, а по воде шла узкая лодка с одним гребцом, и он помахал кому-то на нашем балконе, и я, чужой рукой, помахала в ответ.

Из комнаты доносился стук, будто прибивают полку.

– Не тяни край, порвешь, – сказал он, не оборачиваясь. Я видела только спину, свитер, теперь уже другой, потоньше, летний. – И когда мост достроят, я тебе куплю нормальную лестницу, а не эту табуретку с одной ногой короче.

– Мне и так удобно, – сказала я его голосом внутри его сна, потому что снова была не собой, а тем, на кого он смотрел.

– Удобно ей. – Он засмеялся, коротко, по-домашнему. – Затонский мост три года обещают, я скорее сам доски перекину.

Где-то играло радио, тихо, сквозь стену, ведущий сказал что-то про прогноз и про паром, который на время стройки укоротили рейс, и я успела подумать: паром, значит, здесь есть паром, а у нас парома нет и никогда не было. И тут пятнадцать минут кончились, и меня вынуло из сна аккуратно, как выдергивают нитку, не порвав ткань.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок ровно так же, как три ночи назад после первого просмотра склянки, только на этот раз рядом не было лотка и бирки, и отказаться было нельзя. Сон выдала мне сама «Полночь», по расписанию, законно, без единого нарушения с моей стороны. И это пугало сильнее, чем кража.

Значит, где-то в этом городе, а может, не в этом, а в соседнем, недостроенном, будущем, есть Затон. Есть мост на четыре фонаря. Есть паром, который укоротили на время стройки.

Я включила лампу и записала три слова в блокнот, который завела еще после первой склянки: Затон. Паром. Табуретка.

Потом уснула уже без снов, потому что второй сеанс за ночь система не выдает, как ни проси.

* * *

Утром я пришла на участок за десять минут до смены, что за мной не водится, и застала Гришу за столом с ведомостью, которую он вчера прислал, судя по мятому виду, распечатанной дома на кухонном принтере.

– Ты ночевал с этим? – спросила я.

– Я с этим спал, что хуже. – Он подвинул мне листы. – Смотри. Я расставил по датам. Первая сдача – октябрь прошлого года. Последняя – позавчера, четверг, твоя. Между ними по три-четыре сдачи в месяц, ровно как по расписанию, кроме одного разрыва в феврале, три недели тишины.

– Февраль. – Я вспомнила слова Марка про «начало сыпаться». – Может, тогда он что-то важное потерял, и ему надо было прийти в себя, прежде чем сдавать дальше.

– Или болел. Или у него ботинок порвался и он копил на новый вместо баллов. Я не гадалка, Ась, я поднял ведомость.

Я рассказала ему про ночь. Про балкон, про мост, про паром. Гриша слушал, не перебивая, только один раз присвистнул на слове «Затон».

– Затон существует, – сказал он. – Не как жилой район, а как площадка. Я туда возил склянки на списание позапрошлым летом, там раньше были доки, теперь забор и стройка. Обещают набережную и мост года четыре, у нас в городе так строят все, что дальше моей смерти.

– Значит, это не другой город.

– Значит, это тот же самый город, только через сколько-то лет, когда достроят. – Гриша потер лицо ладонями. – Знаешь, что мне не нравится больше всего? Что твой Марк сдает одно и то же будущее сорок один раз подряд, теряя по кусочку памяти, и хоть бы раз обмолвился, что он вообще такое. Он тебе не сказал, откуда он это все берет.

– Он не помнит, откуда. Он же не сдает то, что видел. Он сдает то, что однажды увидел один раз, а потом заново переписывает по памяти о памяти, и каждый раз хуже.

– Значит, где-то было первый раз. Настоящий. – Гриша ткнул пальцем в верх списка. – И вот тут вопрос интереснее, чем твой мост. Кто ему разрешил его увидеть и не забрать сразу.

В обед мы не пошли в столовую, а засели в читальном углу при проходной, где стоит один на весь Фонд общественный терминал для запросов к городской администрации, им пользуются в основном пенсионеры, чтобы жаловаться на протекающую крышу. Гриша ввел «Затон, набережная, сроки», и терминал, поскрипев, выдал вырезку из городского вестника за прошлый месяц: «Реконструкция бывшей доковой зоны Затона: пешеходный мост на четыре опоры, планируемый срок ввода не ранее чем через два года, работы ведет подрядчик со стороны Кирпичной». Ниже была фотография, серая, зернистая, но мост на ней стоял ровно такой же голый остов, как в моем сне, разве что кран был припаркован в другом углу площадки.

– Два года, – сказала я. – Значит, то, что я видела ночью, это не сейчас и не через месяц.

– Значит, у вас с этим твоим Марком времени вагон. – Гриша дочитал вырезку до конца. – Если, конечно, у него самого есть хоть сколько-то времени, а не сорок одна попытка на всю жизнь.

Я не успела ответить, потому что подошла Жанна Петровна с чашкой чая и посмотрела на бумаги так, будто узнала собственный почерк.

– Рабочее время, – сказала она без особого нажима. – Что за конспект.

Гриша сложил листы быстрее, чем я успела вмешаться, но не быстрее, чем она успела прочитать верхнюю строчку. Я видела, как ее глаза остановились на одной фамилии, ровно на секунду дольше, чем на остальных.

Кутько Ж. П.

Я подняла глаза на нее. Она подняла глаза на меня. И, кажется, мы обе поняли одновременно, что вторая уже поняла.

– Долгих. – Голос стал тише, чем обычно, а это у Жанны Петровны означает не спокойствие, а его отсутствие. – Ко мне после смены. Одна.

* * *

После смены она не повела меня в кабинет с фикусом. Она вывела меня через служебный выход во двор, где Фонд держит контейнеры под списанные склянки, и там, между стеной и мусорным баком, достала сигарету, которую я у нее никогда не видела, и не закурила, а просто держала.

– Откуда список, – сказала она.

– Из ведомостей выдачи. Мы искали, кому за одиннадцать месяцев ушли сны одного сдатчика.

– Мы это Долгих и Пятых, я так понимаю.

– Да.

Она покрутила незажженную сигарету в пальцах.

– Второй раз, – сказала она наконец. – Мне выдали ее второй раз. Полтора года назад в первый, три месяца назад во второй. «Полночь» не должна повторять выдачу одного и того же сна одному получателю, у нее для этого стоит фильтр, я сама этот фильтр настраивала еще при царе Горохе. А тут повторила. Я запрос делала, мне ответили, что это техническая аномалия единичного характера и что беспокоиться не о чем.

– Что вы видели?

Жанна Петровна долго молчала, и я успела подумать, что сейчас она развернется и уйдет, и весь разговор был проверкой, которую я не прошла. Но она сказала:

– Себя. Старше лет на пятнадцать, может, двадцать. Стол во дворе, много народа, все с бокалами, кто-то произносит тост, я не расслышала про кого. Вода рядом, широкая, не наша Пенка. И ты там была, Долгих, рядом со мной, в синем платье, смеялась так, что я твой смех запомнила лучше, чем свое лицо в том сне.

У меня стало холодно в животе.

– Почему вы мне сразу не сказали? В понедельник, когда я вам призналась про склянку.

– Потому что я не знала, что это связано. – Она наконец убрала сигарету обратно в карман халата, так и не прикурив. – Я думала, мне просто выдали редкий глюк системы, один на миллион, и я, дура, два года его никому не сдала, потому что боялась третьего просмотра. У меня осталась одна попытка, Долгих. Я ее берегу, как ты бережешь свою кухню. И тут ты приносишь мне список, а в нем моя фамилия рядом с твоей.

Мы стояли молча. Где-то за забором прошел трамвай, погромыхал и стих.

– Что мне с этим делать? – спросила я.

– Ничего, – сказала она резко, и это было больше похоже на нее прежнюю. – Слушай меня внимательно, потому что второй раз повторять не буду. У меня действительно вторая зарплата не в Фонде. Я по ночам через смену сижу дежурной в архиве отдела совпадений, туда старших бригадиров берут по знакомству и не спрашивают документов о неразглашении вслух, потому что и так все понимают. Я туда попала пятнадцать лет назад, когда моя дочь родилась семимесячной и деньги нужны были позавчера.

– И что там?

– Там держат все, что мы называем совпадением. Архив, а не расстрел, если тебе от этого легче. – Она помолчала, будто взвешивала, сколько можно сказать. – Только я тебе объясню, почему архив, а не просто мусорная корзина. Совпадение никогда не выбрасывают, потому что никто наверху так и не решил, что это такое: сбой техники или что-то настоящее. Пока не решили, дела копят. А человека, который это увидел, аккуратно разбирают на запчасти, чтобы он сам не решил вперед начальства. Свету Мирную помнишь, про которую тебе Пятых рассказывал?

Я кивнула.

– Она у меня в архиве полгода лежала карточкой. Не сон ее лежал, она сама. После профилактики таких два месяца водят на контрольные сеансы, смотрят, не проросло ли заново. У нее не проросло. Она теперь спит по расписанию, как положено, и рейтинг у нее четыре и восемь, потому что ей больше не с чем спорить. – Жанна Петровна произнесла это ровно, без всякого нажима, и от этого стало страшнее, чем от крика. – Так что не думай, что тебе грозит бумажка и выговор. Тебе грозит стать человеком с рейтингом четыре и восемь.

– И еще, Долгих. Вчера Тонков из учета делал запрос по фамилии Ратманов. Официальный, с номером дела. Не за минус одну склянку. За частоту сдач.

У меня внутри что-то оборвалось коротко и тихо, как обрывается нитка в швейной машинке.

– Сколько у меня времени?

– Такие дела Тонков не любит держать больше недели, у него премия за скорость закрытия. – Жанна Петровна поправила халат и стала обратно самой собой, той, что кричит про выработку. – Я тебе ничего не говорила, Долгих. И список этот сожги, а лучше сама съешь. А в четверг я дежурю в архиве. Если тебе вдруг зачем-то приспичит узнать, что там в деле по фамилии, начинающейся не на «Ратманов», а на что-то другое, дверь со двора не заперта с полдвенадцатого до без четверти час. Дальше я тебе не помощник, я и так уже наговорила на две недели профилактики.

Она пошла к служебному выходу, и уже у двери, не оборачиваясь, добавила:

– И да. В том сне, во дворе, у стола. Там был мужчина. Он разливал вино и один раз, наливая тебе, сказал что-то такое, отчего ты покраснела. Лица я не рассмотрела, я на тебя смотрела. Но свитер у него был знакомый. Растянутый такой, на вороте.

Дверь хлопнула, и я осталась одна между стеной и мусорным баком, с блокнотом в кармане, где было написано три слова, и с четвертым, которое я только что получила бесплатно: четверг.

Телефон завибрировал, когда я уже подходила к трамвайной остановке. Сообщение было с незнакомого номера, короткое, набранное явно не привычными к этому пальцами, через раз с большой буквы:

«Это Ратманов. Сегодня в депо приходили двое, спрашивали про мою карточку и про частые сдачи, показывали бумагу с печатью Фонда. Я сказал, что карточку потерял в ноябре, восстановил новую, старую не сдавал. Не знаю, поверили. Мать не трогали, и на этом спасибо. Вы там поосторожнее тоже, Ася».

Я прочитала это дважды, стоя на остановке, пока мимо, не останавливаясь, прошел последний вечерний трамвай не в ту сторону, и подумала, что впервые за одиннадцать месяцев Илья Ратманов назвал меня по имени, а не «девушка» и не «из Фонда».