Глава 5. Дело без фотографии

Без четверти двенадцать я стояла у двери, которую Жанна Петровна назвала незапертой, и весь путь сюда меня тошнило от страха, а теперь, когда дверь была вот она, серая, железная, без таблички, стало вдруг совершенно спокойно, как бывает у зубного, когда наконец зовут в кабинет.

Ручка поддалась без звука. Кто-то смазывал петли, и это почему-то напугало больше, чем если бы дверь заскрипела: значит, ею пользуются часто, значит, я тут не первая и не последняя, и кто-то заботится, чтобы вход был тихим.

Коридор внутри был длинный, с рядом железных стеллажей по обе стороны, и на каждом лежали не склянки, а картонные папки, завязанные тесемкой, с номерами вместо имен на корешках. Пахло пылью и чем-то химическим, вроде того, чем в поликлинике обрабатывают кушетку. Где-то гудел сервер, ровно и глухо, как холодильник в депо у Ильи.

Папок было много, гораздо больше, чем я готова была увидеть. Я почему-то представляла себе одну полку, редкие случаи, исключения из правил. А тут стеллажи уходили в темноту, и на глаз, без всякого счета, выходило, что совпадений в этом городе не единицы и не десятки. Просто про них не принято рассказывать за чаем, как не принято рассказывать про то, что случается с теми, кто попал под трамвай: все знают, что бывает, никто не обсуждает подробности вслух.

Жанна Петровна сидела за столом у входа, под лампой, и не подняла головы, когда я прошла мимо. На столе у нее лежал раскрытый журнал и чашка с присохшим чайным пакетиком на краю блюдца.

– Буква «Д», – сказала она, не отрываясь от журнала. – Третий стеллаж, средняя полка. Я тебе ничего не говорила.

– Спасибо.

– Не благодари, иди быстро. У меня посетителей не бывает, а у охраны обход в час.

Третий стеллаж, средняя полка. Папки шли по алфавиту, и я нашла свою фамилию быстрее, чем ожидала: «Долгих А. В., дело № 4471, открыто на следующий день после обращения в приемный пункт № 6». То есть дело завели сразу после моего разговора с Валентиной Егоровной на Кирпичной, а не после разбора смены во вторник, как я думала. Значит, машина закрутилась раньше, чем Жанна Петровна успела меня прикрыть.

Внутри было немного. Копия накладной приемного пункта номер шесть. Копия моей анкеты с фотографией, на которой я, как обычно, выгляжу человеком, которого разбудили. И один лист, отпечатанный, без подписи, зато со штампом.

«Объект признания: Долгих А. В., раскладчица, участок 4. Источник аномалии: сдатчик без учетной записи, действующий через доверенное лицо (Ратманов И. С.). Юрисдикция Фонда на источник не распространяется ввиду отсутствия регистрации. Юрисдикция Фонда полностью распространяется на объект признания. Рекомендовано: административное производство (учет) завершить в стандартный срок, дело передать в архив ОС для профилактических мероприятий. Плановая дата передачи: не ранее вторника, по факту закрытия производства».

Я прочитала это три раза, хотя третий просмотр у нас в конторе, как известно, ничего хорошего не сулит.

Источник вне юрисдикции. Значит, Марка тронуть им нечем, не за что и незачем: для Фонда его попросту не существует, а несуществующего нельзя ни наказать, ни забрать на профилактику. Все, что у них есть, это я. Живая, зарегистрированная, с делом номер четыре тысячи четыреста семьдесят один и с сроком, привязанным к работе Тонкова.

Плановая дата: не ранее вторника.

Я как раз досчитала до этого места и уже собиралась сложить лист обратно, когда из глубины коридора, из-за поворота стеллажей, раздался голос, и я чуть не выронила папку.

– Да погоди ты, я помню. У Ленки в пятницу контрольная, я обещал вечером позаниматься. Мне бы сегодня до двух это дело закрыть, тогда завтра свободен. Да, Ратманова. Скучное, три подписи и печать, я в четверг закрою.

Тонков. Я его никогда не слышала так, без протокольного тона, обычным усталым голосом человека, который хочет успеть домой к дочкиной контрольной. Он прошел где-то в двух стеллажах от меня, не глядя в мою сторону, разговаривая по телефону, и завернул в соседний проход. Я стояла, вжавшись в холодный металл полки, и думала о том, что человек, из-за которого меня в лучшем случае ждет рейтинг четыре и восемь, только что произнес слово «Ленка» таким голосом, каким я сама говорю о склянках с ремонтом.

Он не пойдет искать меня среди стеллажей. Ему совершенно не до того. Но если он закроет дело в четверг вместо пятницы, у меня станет на день меньше.

Голос удалился, потом стих совсем, где-то хлопнула другая дверь, дальняя, и стало слышно только сервер. Я досчитала до тридцати, хотя это ничего не значило, просто нужно было чем-то занять голову, чтобы не думать о том, что человек, держащий в руках мою судьбу и судьбу Марка, минуту назад переживал из-за контрольной по математике у дочери, а обо мне не думал вообще, потому что я для него была тремя подписями и печатью, а не человеком с делом номер четыре тысячи четыреста семьдесят один.

Я сунула лист обратно в папку, папку на полку, и на цыпочках пошла назад, к столу под лампой.

Жанна Петровна подняла глаза, увидела мое лицо и не стала ничего спрашивать.

– Он тут раз в неделю сидит по вечерам, – сказала она тихо. – Экономит на такси, домой ему две пересадки. Я тебя не предупредила, потому что забыла, что сегодня как раз его день. Извини.

– В деле написано: не ранее вторника.

– Значит, вторник. – Она захлопнула журнал. – Долгих, послушай меня последний раз, потому что я правда за тебя переживаю, а не просто прикрываю свою фамилию рядом с твоей. У тебя есть до вторника. Не до вторника вечером, не после смены. У тебя есть до того момента во вторник, как Тонков поставит последнюю подпись, а он ставит их обычно с утра, потому что после обеда у него футбол по телевизору и он это не скрывает.

– То есть у меня есть вторник до обеда.

– У тебя есть вторник до обеда, – подтвердила она. – Дальше я не знаю ничего, и знать не хочу, потому что мне через две недели на пенсию по выслуге, и я эту пенсию просидела в архиве пятнадцать лет, а не для того, чтобы ее потерять на старости лет из-за чужой кухни. Хотя, видит Полночь, кухня хорошая.

Домой я в ту ночь не спала вовсе, потому что «Полночь» дала мне сеанс на без четверти час, а я вернулась на четверть второго, и пропущенный сеанс списал мне остаток недельных баллов подчистую. Мне было все равно.

* * *

В пятницу с утра я взяла с полки самоходов сон Ираиды Львовны, она сдает их регулярно по привычке с молодости, и вместо стандартной обработки, положенной по участку семь, отправила его лично, через служебную пометку, на выдачу себе на седьмой этаж. Это против правил ровно настолько, чтобы за это дали выговор, а не увольнение, и я решила, что выговор мне уже ничем не грозит на фоне дела номер четыре тысячи четыреста семьдесят один.

Сон был про огород. Ираида Львовна с граблями, теплая земля, соседский петух орет не по делу, и никакой воды рядом ни на километр. Я поставила метку «Ясная ночь плюс», хотя у нее тариф «Норма», и списала разницу баллов со своего счета, благо снимать было уже почти нечего.

В субботу вечером она поймала меня у подъезда с банкой из-под кофе в руках.

– Ты мне что подсунула, Долгих? – спросила она, и лицо у нее было такое, какого я у нее не видела ни разу. – Три ночи подряд огород. Мужа моего там не было, только лук взошел криво, и я его выпалывала два часа, и была совершенно счастлива.

– Понравилось?

– Понравилось. – Она затянулась и посмотрела на меня искоса. – Ты чего добрая такая стала вдруг. Раньше все «я не могу адресно, у меня участок четыре».

– Может, я скоро с участка четыре уйду, – сказала я, и сама удивилась, что произнесла это вслух.

– Куда собралась?

– Не знаю пока. Но если уйду – вы там дальше сами держитесь. Требуйте у бригадира огород вместо моря. Письменно. Это работает лучше, чем кажется.

– Я тебе тогда так скажу, Долгих. – Она затушила сигарету о край банки и накрыла ее ладонью, чтобы не дуло. – Мужа я хоронила один раз, а тонет он у меня во сне каждую неделю уже три года, потому что кто-то там у вас на участке решил, что вдове положено вдовье. А ты мне дала огород, и я три ночи была не вдовой, а просто старухой с граблями, которой петух мешает спать. Так что если ты уходишь оттуда, куда бы ни уходила, – уходи с чистой совестью. Ты хоть раз сделала свою работу как человек, а не как их система.

Она посмотрела на меня долго, не убирая ладонь с банки.

– Ты какая-то стала, Ася, будто прощаешься.

Я не ответила, потому что она была права, а признаваться в этом вслух было еще рано.

* * *

В воскресенье я поехала в депо, хотя договора на это не было и Илья мог быть выходной. Он оказался на месте: по субботам и воскресеньям, сказал, платят двойные баллы, а матери двойные баллы никогда не лишние.

Мы сидели на тех же ящиках, среди тех же мандариновых корок, только теперь горка была выше.

– У вас дело завели, – сказал он не как вопрос. – Приходили опять, уже вежливее. Спрашивали, не заметил ли я чего странного за последний год. Я сказал, что странное у нас в депо – это когда вагон приходит вовремя.

– Илья. Мне нужно, чтобы во вторник Марк пришел не в четыре сорок, а раньше. Насколько раньше сможете передать.

– Я ему не звоню, Ася. У меня нет его номера, у него, кажется, и телефона-то нет, какого рода у него жизнь – я не спрашивал, чтобы не знать лишнего. Единственная связь – ячейка. Оставите записку под резинкой, он ее найдет либо во вторник в четыре сорок, либо никогда, потому что раньше он не приходит.

– Тогда во вторник в четыре сорок.

– Тогда во вторник в четыре сорок, – согласился он и надолго замолчал, чистя мандарин с такой сосредоточенностью, будто это было главным делом дня. – Знаете, что я вам скажу, чего вам никто не скажет. В феврале он не приходил три недели. Я думал, все, пропал совсем. А потом объявился и сказал мне одну фразу, я ее запомнил слово в слово, потому что она была странная: «Я чуть не перестал помнить, что мне надо помнить». Он тогда решил на время остановиться, чтобы не потерять последнее, а потом все равно не выдержал и вернулся.

Значит, вот что случилось в феврале. Гриша спрашивал, что он потерял, а он ничего не терял: он испугался, что теряет слишком быстро, и попробовал остановиться, и не смог.

– А вы сами, Илья? Вам не обидно, что за одиннадцать месяцев вы для него просто ячейка и резинка.

Он подумал над этим дольше, чем над предыдущими вопросами.

– Обидно было по весне, – сказал он наконец. – А потом я подумал: у меня мать была живая, с мужем, тридцать лет, и я этого не застал, я поздний ребенок. У меня от их жизни только фотография и мамины рассказы, которые она теперь сама не помнит. А у этих двоих есть шанс прожить свое при живых свидетелях. Ну и я решил, что побуду свидетелем задаром. Не самое плохое дело для человека, который моет вагоны.

– Илья. Если во вторник все пойдет плохо, для вас это может кончиться плохо тоже. Карточка на ваше имя.

– Я знаю. – Он посмотрел на меня своими медленными глазами человека, который давно ни на что не рассчитывает, но, кажется, начал рассчитывать хоть на что-то в последний месяц. – У меня мать. У нее осталось не так много вторников, чтобы я стал сейчас беречь свою учетную запись больше, чем чужую жизнь. Идите уже. И принесите мне потом, чем кончилось, я тоже одиннадцать месяцев в этом участвую, имею право знать.

Вечером в воскресенье «Полночь» встретила меня спокойной синей плашкой, не желтой и не красной, таких я у себя еще не видела.

«Уведомление сотрудника: по вашему делу (№ 4471) назначено рассмотрение комиссией ОС во вторник, время уточняется по завершении административного производства (учет). Явка не требуется, решение выносится заочно».

Заочно. Значит, меня даже не спросят. Просто во вторник, как только Тонков поставит последнюю подпись перед своим футболом, где-то в другом здании кто-то заочно решит, что мне положено, и это будет решение окончательное, как третий просмотр склянки.

Я села на кухне, под магнитом с чужой кошкой, и достала лист из того же блокнота, где было записано «Затон, паром, табуретка». Писать оказалось труднее, чем я думала. Я вычеркнула «прости, что не дождалась»: вранье, я как раз дождалась, изо всех сил. Вычеркнула «я тебя люблю»: рано, мы виделись один раз живьем и то через колонну. Оставила то, что могла подтвердить своими руками:

«Марк. Приходи не в четыре сорок, а как можешь раньше. Дело закрывают во вторник до обеда, дальше поздно. Возьми с собой все, что у тебя осталось. Турка, тряпка, кофе. Ася».

Я сложила лист вчетверо, как складывал он свою бумажку одиннадцать месяцев подряд, и в понедельник вечером отдала Илье, чтобы тот сам, своей рукой, до открытия сунул ее под резинку в ячейку двенадцать: мне туда хода не было, посторонним в депо не место, а я в этой истории с сегодняшнего дня официально была посторонней.

Оставалось дожить до утра вторника.