Глава 1. Склянка с моей кухней

Сон номер тридцать восемь за смену был про рыбалку, и я его завернула.

Сам по себе сон был хороший, крепкий. Серое утро, туман лежит на воде ровно, как простыня, поплавок стоит без движения, и внутри спокойное чувство, что все успеется. Такие уходят влет. Мужчины после пятидесяти, женщины любого возраста в марте, вахтовики в ноябре.

Завернула я его из-за девятой минуты. На девятой минуте в тумане проступала вывеска шиномонтажа. Желтая, с телефоном, с обещанием бесплатной подкачки.

Вторичка. Человек уснул на выданном базовом сне, поймал внутри что-то свое, дописал сверху и понес сдавать как самоход, чтобы получить ночные баллы. Я его понимаю. Сама бы понесла. Но вставка прилипла намертво, и если я выдам эту рыбалку кому-нибудь с тарифом «Ясная ночь», утром мне прилетит оценка два и комментарий: «Плачу за тишину, а мне про резину».

Я щелкнула по бирке отказ и записала в «Полночь» причину: вторичный носитель, рекламный след, к выдаче не годен.

«Полночь» подумала и выкатила желтую плашку: «Отказ снижает вашу выработку за смену. Подтвердить?»

– Подтвердить, – сказала я вслух, потому что с ней иначе нельзя, она любит, когда с ней разговаривают.

Гриша за соседним столом снял височники и потер лоб.

– У меня опять свадьба, – сообщил он в потолок. – Четвертая за неделю. Одна и та же беседка, один и тот же дядька роняет торт.

– Значит, беседку кто-то видел четыре раза.

– Значит, у нас в городе есть человек, который четыре раза в неделю женится и не может забыть, как падал торт. Я бы его в отдел совпадений отправил. По-дружески.

Отдел совпадений это у нас вместо страшилки. Им сдают сны, в которых кто-то узнал себя, своего соседа, свою квартиру или свою бывшую жену. Как они там с этим разбираются, никто не знает, потому что оттуда никто ничего не рассказывает, а раскладчика, который принес совпадение, на две недели снимают со стола и отправляют на «профилактику сна». Профилактика это когда тебя две недели укладывают по чужому графику и три раза в день спрашивают, помнишь ли ты, где живет твоя мать.

Я работаю раскладчицей четвертый год. Второй разряд, участок четыре, шестьдесят склянок за смену.

Устроено все просто, если не задумываться. Спать самому в нашем городе давно неприлично, потому что сон это ресурс, а ресурс надо распределять. Ночью тебе выдают то, что положено по тарифу. На «Норме» идет типовое, с двумя вставками, обычно про плитку и про рассрочку. На «Ясной ночи» вставок нет. На «Ясной ночи плюс» тебе дают персональный подбор, и утром ты просыпаешься с ощущением, что тебя кто-то любит.

А те сны, которые человек все-таки увидел сам, вне графика, он обязан сдать. За это дают ночные баллы. Ими платят за норму, за детский тариф, за бабушкину норму, за все на свете. Поэтому в приемные пункты по утрам очередь, как в ломбард.

Сданное едет к нам, в раскладку. Мы сидим в длинном зале с низким потолком, у каждого лоток поступлений, лоток отказов и лоток на выдачу, и мы решаем, кому какой сон подойдет. Не по науке. По чутью. Наука тут не работает, ее пробовали внедрять два года назад, она предложила выдать сон про похороны женщине, у которой в анкете стояло «люблю тишину».

Смотреть сон надо своими глазами. Височники на виски, крышку с притертым горлышком повернуть, и ты внутри, только на скорости, минута за час. Отсмотрел, вынырнул, поставил метку.

И вот тут единственное правило, которое у нас в зале знают даже уборщицы.

Сон можно посмотреть три раза. Каждый просмотр снимает слой. После третьего остается серое молоко, шум, ничего. Так что если ты по глупости пересмотрел хороший сон четвертый раз, ты его убил, и утром кто-то в этом городе не получит свою тихую воду и свой поплавок.

За смену я обычно трачу один просмотр на склянку и очень собой горжусь.

Работа у нас с виду скучная, а на деле похожа на разбор чужой почты, только конверты не запечатаны и никто не обидится.

Сон номер сорок два: женщина идет по школьному коридору и не может найти кабинет, а звонок уже был. Классика. Спрос на такое всегда, потому что люди любят слегка побояться во сне, лишь бы наутро выяснилось, что школа кончилась двадцать лет назад. Пометила: «Норма», от тридцати пяти, не выдавать в ночь на понедельник.

Сон номер сорок пять: ремонт. Просто ремонт. Человек три часа шпаклюет стену и получает от этого тихое, глубокое удовольствие. Такие я обожаю. Их берут те, кто устал от сюжетов. Пометила: «Ясная ночь», выдавать в дождь.

Сон номер сорок семь: полет, но с браком. Летящий все время цепляется животом за провода. В переборку.

Утром на выданное приходят оценки, и утренний список я открываю, как открывают отзывы на собственную доставку, одним глазом. «Спасибо, давно так не спала». «Почему опять зима». «Слишком многолюдно, я просила пустые». «Пять, но верните рыжего пса, я не договорил».

У Гриши рейтинг четыре тридцать восемь, потому что Гриша любит смелое, а город смелое не заказывал.

К половине пятого норма была почти закрыта. Оставался маленький лоток самоходов, тех, что приехали с Кирпичной стороны, и я взяла оттуда следующую.

Склянка как склянка. Матовый цилиндр в ладонь, номер по бортику: Т двадцать два четырнадцать. Бумажная накладная примотана резинкой, на накладной штамп приемного пункта номер шесть и фамилия сдатчика: Ратманов И. С.

Я надела височники и повернула крышку.

И оказалась у себя на кухне.

Не в похожей. В своей.

Шесть метров, стол у окна, клеенка в мелкую клетку, которую я купила три года назад, потому что она была уценена и потому что мне было все равно. Мойка, а под мойкой скол на плитке в виде запятой, я на него смотрю каждый вечер, пока чищу зубы в раковине, потому что в ванной перегорела лампочка и я ленюсь. Турка со щербиной на носике. Чайник, у которого не работает подсветка. Магнит с кошкой, оставшийся от прежних жильцов, я его не снимаю из вредности.

Все на месте. Все мое.

За окном шла зима, снег ложился ровно, и на подоконнике стояла банка с монетами, которой у меня нет.

А у плиты стоял мужчина.

Он был ко мне спиной, в свитере с растянутым воротом, и разбирался с моей туркой так, как разбирается человек, который делает это каждое утро. Он придержал ее за ручку тряпкой, потому что ручка греется, а этого не знает никто, кроме меня.

Потом он снял турку с огня, обернулся и сказал:

– Ася, кофе.

Меня зовут Ася.

Я вынырнула так резко, что чуть не своротила лоток. В зале горел ровный дневной свет, «Полночь» мигала полем «оценка склянки», Гриша грыз печенье, за окном была середина сентября, и никакой зимы, разумеется, не было.

Сердце шло криво.

Рука сама потянулась к крышке. Посмотреть еще раз, убедиться. Может, там не мой скол. Может, там вообще другая клеенка, память у человека врет, а у испуганного человека врет вдвое.

Я отняла руку и села на нее.

Три просмотра. Один потрачен. Если я сейчас полезу проверять, а потом полезу проверять еще, у меня не останется ничего, кроме собственных слов, а собственным словам в нашем зале не верят даже те, кто их произносит.

Два. У меня оставалось два.

Я посидела минуту, положив ладони на стол, и попробовала думать по инструкции.

Пункт первый. Совпадение с раскладчиком отмечается сразу, склянка передается в отдел совпадений в опечатанном виде, раскладчик отстраняется от стола до выяснения.

Пункт второй. Раскладчик, скрывший совпадение, лишается разряда.

Пункт третий, неписаный, но всем известный. У отдела совпадений своя очередь, и склянка в этой очереди стоит от трех недель. За три недели ее посмотрят столько раз, сколько сочтут нужным. То есть три. То есть ее посмотрят чужие люди, и на четвертый раз мужчина у плиты станет серым молоком.

Я перевернула накладную.

Приемный пункт номер шесть, Кирпичная сторона, дом двадцать девять. Это другой конец города, туда полтора часа с двумя пересадками, я там была один раз в жизни, и то потому, что уснула в трамвае.

Сдатчик: Ратманов Илья Сергеевич.

Я знаю всех, кто бывает у меня на кухне. Их немного. Гриша один раз чинил мне кран и остался на чай. Соседка Ираида Львовна заходила за солью в марте. Мама была в мае, сказала, что клеенка ужасная, и уехала.

Ратманова Ильи Сергеевича в этом списке нет и никогда не было.

– Ась, – позвал Гриша. – Ты чего белая?

– Вторичка, – сказала я. – Опять вставка.

– Да их сегодня как из ведра.

Я взяла бирку и поставила отказ. Пальцы работали сами, ровно, как чужие. В «Полночи» я записала: вторичный носитель, рекламный след, к выдаче не годен. Потом отправила склянку в серый лоток, а через минуту, когда Гриша полез в шкаф за новым лотком, вынула ее обратно и сунула в карман халата.

Серые лотки уходят на списание в конце недели. Их никто не пересчитывает поштучно, там всегда недобор или перебор на одну, потому что склянки бьются.

Одна склянка ничего не значит.

Я это повторяла до самого конца смены и сама себе не верила, потому что цилиндр лежал в кармане и был теплый, как живой.

В шесть Жанна Петровна прошла вдоль столов и постучала ногтем по краю моего.

– Долгих, выработка.

– Пятьдесят восемь, Жанна Петровна.

– А норма шестьдесят.

– Два отказа. Вторичка со вставками.

Она наклонилась и посмотрела в мой экран так, как смотрят на подозрительный творог.

– Долгих. У тебя рейтинг четыре шестьдесят один. Это хороший рейтинг, я тебя не трогаю. Но если ты начнешь заворачивать все, что тебе не нравится, к декабрю у тебя будет четыре и два, и трогать тебя буду уже не я.

У Жанны Петровны дочь на «Ясной ночи плюс», а этот тариф не по зарплате бригадира смены. Значит, она где-то доплачивает, и значит, ей нельзя терять участок. Я это знаю, она знает, что я знаю, и мы обе делаем вид, что говорим про выработку.

– Поняла, – сказала я.

– Не поняла, а сделала, – сказала она и пошла дальше.

Домой я ехала стоя, хотя в трамвае было пусто.

Город в семь вечера уже засыпает по расписанию, окна гаснут волнами, сначала на четных, потом на нечетных, потому что сеансы разведены по подъездам, чтобы не давило на сеть. Красиво, если смотреть с моста. Мне никогда не было красиво.

На своей остановке я вышла и десять минут стояла у подъезда, потому что боялась.

Формулировать было стыдно, но если честно, боялась я одного: что открою дверь, а там будет зима.

Зимы не было. Была моя лестница, мой сквозняк, моя лампочка на площадке, которая горит вполнакала.

На втором этаже курила Ираида Львовна, что запрещено, но ей семьдесят девять, сеанс у нее в двадцать два сорок, и до сеанса надо чем-то жить.

– Ася, ты чего с работы такая, – сказала она. – Опять чужие сны считала?

– Раскладывала.

– Разложи мне уже нормальный. Мне третью неделю дают море. Я моря боюсь, у меня муж утонул.

– Ираида Львовна, я не могу адресно. У меня участок четыре, а вы на седьмом.

– Вот и вся ваша забота, – сказала она без злости и стряхнула пепел в банку из-под кофе. – По участкам.

Я вошла на кухню, не снимая куртки, и включила свет.

Клеенка в мелкую клетку. Скол в виде запятой под мойкой. Турка со щербиной. Чайник без подсветки. Магнит с кошкой.

Никакой банки с монетами на подоконнике.

Я села на табурет и засмеялась, и смех был некрасивый, дерганый. Ну конечно. Совпадение бывает и такое, кухни у нас у всех типовые, скол мог быть у кого угодно, а ручка турки греется у всех турок на свете, и вообще, Долгих, тебе тридцать один год, ты четвертый год смотришь чужие сны по восемь часов, у тебя профессиональный перелив, тебе это говорили на инструктаже, вот и приехало.

Стало легче. Правда легче.

Я поставила чайник, достала кружку и полезла в сушилку за ложкой.

В сушилке стояли две кружки.

Моя, с отбитым краем, которую я утром сама туда поставила.

И вторая, чужая, толстого белого фаянса, донышком вверх.

Мокрая.

Я тронула ее пальцем, и по ребру побежала капля.