ГЛАВА 7: НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Первые сутки после воронки прошли в тумане боли и автоматического движения. Мы шли, почти не разговаривая, останавливаясь только когда ноги отказывали. Ланс вёл нас по каким-то ему одному известным ориентирам — замшелым валунам с едва заметными зарубками, поломанным веткам, направлению роста мха на северной стороне старых елей. Контрабандная тропа, как он её называл, была не тропой, а призрачным маршрутом, существовавшим только в его памяти.
К вечеру второго дня мы наткнулись на охотничью заимку — полуразвалившийся сруб без окон и двери, но с ещё целой крышей. Ланс осмотрел его с профессиональной холодностью, заглянул внутрь, пошевелил печную заслонку.
— Здесь. На ночь. Следов давно нет, звери обходят — пахнет железом и старым пеплом.
Я просто кивнула, слишком уставшая, чтобы возражать. Внутри пахло сыростью, мышиным помётом и гарью. Зато было сухо. Ланс развёл на очаге крошечный, почти бездымный огонёк из сухой бересты и щепок, достал еду. Мы ели тушёнку из банки и чёрствые лепёшки, и это было похоже на пир.
После еды он снова натянул между нами связующую нить браслетов, но теперь её длина была метров пять — не ограничение, а скорее сигнализация.
— Спи, — сказал он коротко, устроившись у самого входа спиной к косяку, положив меч на колени. — Я первую смену.
Я не стала спорить. Свалилась на груду старых, пахнущих плесенью мешков в углу и провалилась в сон, как в трясину.
Проснулась я не от крика и не от шума. От щекотки. Настойчивой, ползучей, движущейся по моему обнажённому предплечью от локтя к запястью. Сквозь дрёму мой мозг, ещё помнивший лесных «шептунов», сгенерировал образ чего-то мохнатого, многоногого и ядовитого. Я замерла, и по коже побежали ледяные мурашки.
И тогда я это увидела. Гусеница. Огромная, толстая, в ярких жёлто-чёрных полосках, с пучками длинных, как иглы дикобраза, волосков. Она неторопливо и уверенно ползла по моей руке, направляясь, судя по всему, к шевелюре на моей голове.
Паника, абсолютная, иррациональная, знакомая с детства (я всегда боялась насекомых), ударила в виски. Логика отключилась. Остался только древний, животный ужас перед мохнатым ползучим ужасом на собственной коже. Я издала звук — не крик, а высокий, сдавленный визг, полный чистого отвращения.
Ланс среагировал мгновенно. Его тело сорвалось с места ещё до того, как сознание осмыслило угрозу. В два прыжка он оказался рядом, его рука — та самая, что держала меч, — метнулась вперёд, чтобы схватить меня за руку, понять причину тревоги, оценить опасность.
Его большой палец лег мне прямо на внутреннюю сторону предплечья, чуть ниже локтя — место неожиданно интимное, чувствительное. Его ладонь была горячей и шершавой от мозолей. Я замерла, визг оборвался. В голове пронеслась мгновенная, дурацкая мысль: «Он… он хочет меня поцеловать? Или…» Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо, отчего щеки запылали жаром.
Но Ланс не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к моей руке, к тому месту, где его палец лежал рядом с ползущим монстром. Его лицо, на секунду искажённое боевой готовностью, стало абсолютно пустым от непонимания. Потом он увидел гусеницу.
Он не засмеялся. Он просто медленно, с преувеличенной аккуратностью, поднял указательный палец другой руки и легонько, как пёрышком, сбил полосатого диверсанта с моего предплечья в темноту угла. Звук падения мягкого тела в пыль был едва слышен.
— Успокойся, — произнёс он голосом, в котором не было ни капли насмешки, только усталая констатация. — Это не ядовитое. Обычная медведица полосатая. Теперь не орёт.
Он убрал свою руку с моей кожи. Прикосновение длилось не больше двух секунд. Но ощущение его пальцев, тёплых и твёрдых, будто вожжёг на коже. Я сидела, уставившись в темноту, где исчезла гусеница, чувствуя, как горит всё лицо и уши. От стыда. От глупости. От этой мгновенной, дурацкой мысли, которую он, конечно, не прочитал, но которая от этого не становилась менее нелепой.
— Я… я просто не люблю насекомых, — пробормотала я в пол, не в силах поднять на него взгляд.
— Заметно, — ответил он сухо и вернулся на свой пост у двери. Он сел, поправил меч, и в тишине хижины я услышала, как он тихо, почти неслышно, выдохнул. Возможно, это был вздох. Возможно — сдавленный смешок. Я уже не могла разобрать.
Я снова улёгся на мешки, повернувшись лицом к стене, и попытался заснуть. Но на внутренней стороне предплечья, там, где лежал его палец, всё ещё горело пятно. И мысль, упрямая и глупая, крутилась в голове: «Он же не для этого… Он для гусеницы. Дура. Совсем дура».
Утро встретило нас пронизывающим холодом и туманом, вставшим над болотцем неподалёку. Ланс разбудил меня до рассвета, и мы, не разводя огня, жевали остатки вчерашней лепёшки, запивая ледяной водой из ручья. Он был молчалив и сосредоточен, как всегда по утрам, а я всё ещё не могла забыть вчерашний позор с гусеницей и избегала его взгляда.
— Сегодня выйдем на участок посложнее, — сказал он, затягивая ремни на котомке. — Старый оползень. Камни, глина, всё неустойчивое. Идти надо будет медленно, но без остановок. И самое главное — тихо. С той стороны уже земли лорда д’Амори. Там могут быть его дозоры. Или… чужие дозоры.
— Какие чужие? — спросила я, натягивая свой дырявый плащ.
— Те, кому мы с тобой не нужны живыми. Или те, кто хочет заполучить тебя раньше Каэлена. — Он кивнул в сторону, откуда мы пришли. — Воронка была слишком ярким сигналом. Если у Гильдии Пламени есть хоть один дееспособный следопыт в регионе, он уже ведёт поиск по эпицентру. И он прибудет сюда. Вопрос времени.
Мы двинулись в путь. Туман цеплялся за одежду мокрыми прядями, скрывая всё дальше десяти шагов. Звуки приглушались, мир сузился до серой пелены, мокрого мха под ногами и спины Ланса в двух шагах впереди. Браслеты на этот раз он сделал «глухими» — нить была почти невидимой и не передавала никаких ощущений, кроме лёгкого толчка, если я отставала больше чем на три метра.
Через час туман начал редеть, и мы вышли к оползню. Это была не картина, а ощущение. Склона как такового не было видно — только хаотичное нагромождение серых, скользких от влаги валунов, перемешанных с глиной и вывороченными корнями деревьев. Всё это выглядело крайне ненадёжным.
— По одному, — скомандовал Ланс. — Я первый, проверяю опору. Ты — след в след. И ради всего святого, не смотри вниз.
Он ступил на первый камень, перенеся на него вес. Камень дрогнул, но устоял. Шаг. Другой. Он двигался с кошачьей грацией, каждое движение выверенным и экономным. Я, стараясь дышать ровно, пошла за ним.
Первые двадцать метров прошли относительно спокойно. Потом начался подъём. Камни становились мельче, глина — более коварной. Я, пытаясь повторить его точный прыжок с одного выступа на другой, оступилась. Моя нога соскользнула с мокрого камня, я вскрикнула и полетела вперёд, прямо на него.
Ланс, услышав шум, обернулся и в последний момент успел подхватить меня, не давая рухнуть в расщелину между валунами. Мы замерли в нелепой позе: он, согнувшись, держал меня почти на весу, я вцепилась в его дублет, моё лицо уткнулось ему в грудь. От него пахло дымом, мокрой шерстью и чем-то резким, металлическим — возможно, мазью от растяжений.
— Могла бы и предупредить, что собираешься обниматься, — проворчал он, но голос его был скорее усталым, чем злым. Он поставил меня на ноги, всё ещё придерживая за локоть. — Всё цело? Ногу не подвернула?
— Нет, вроде… — я попыталась отряхнуться, чувствуя новый прилив стыда. — Прости. Поскользнулась.
— Это я вижу. Дальше — осторожнее. И если собираешься падать — падай на попу, а не в пропасть. Мне тебя вытаскивать не с руки.
Мы продолжили путь. Но напряжение, вызванное моим промахом, не прошло. Оно висело в воздухе между нами, как и туман. И, как оказалось, не зря.
Мы уже почти выбрались на устойчивый участок, когда Ланс резко замер. Он не сделал ни звука, просто остановился, как вкопанный, и поднял руку, сжатую в кулак — сигнал «стоп». Я затаила дыхание.
Он медленно, плавно присел, прижавшись к крупному валуну, и жестом велел мне сделать то же самое. Потом приложил ухо к мокрому камню.
Я не слышала ничего, кроме собственного сердца. Но он, видимо, услышал. Его лицё стало каменным. Он вытащил из-за голенища маленькое, похожее на зеркальце, устройство с тёмным кристаллом посередине и поднёс его к краю камня, направляя в ту сторону, откуда мы пришли.
Кристалл в его руке дрогнул и дал слабое багровое свечение. Один раз. Потом ещё. Ритмично. Как пульс.
Ланс убрал зеркальце, спрятал его, и его взгляд, когда он повернулся ко мне, был ледяным.
— Следопыт. Один. Но хороший. Идёт точно по нашему следу. Уже на оползне.
Меня бросило в холод.
— Нас нашли?
— Нашли след. Пока не нас. Но если мы будем топать здесь как слоны, найдёт и нас. — Он быстро осмотрелся. — Вперёд не выйти — там открытый склон. Назад нельзя. Остаётся вбок.
Он указал в сторону, где каменная осыпь уходила под нависающий пласт сланца, образуя нечто вроде пещеры или глубокой ниши.
— Туда. Быстро. И тихо. Как мышь.
Он не стал ждать, схватил меня за руку и почти потащил за собой. Мы пролезли под нависающей плитой, очутившись в небольшом, сыром гроте. Вход был узким, но внутри можно было сидеть, прижавшись спиной к стене. Ланс моментально скинул котомку и начал рыться в ней, доставая что-то маленькое и тёмное — кусок смолы? Ткань?
— Что ты делаешь? — прошептала я.
— Маскировка. Следопыт ищет не только следы ног. Он ищет тепло, движение, остаточные эфирные колебания. Особенно твои. — Он размял в пальцах тёмную массу, и та задымилась едким, терпким запахом. — Гнилушка болотной ольхи, смешанная с ивовой золой и медвежьим салом. Дёшево и сердито. Дым маскирует тепло и «вкус» эфира.
Он намазал этой дрянью края входа в наш укрытие, потом немного — на наши плащи и волосы. Пахло ужасно, как горелая резина и тухлая рыба.
— Теперь сиди. Не шевелись. Не кашляй. И самое главное — не думай о своём «токе». Представь, что его нет. Что ты камень. Мокрая, вонючая, но невидимая глыба.
Я попыталась. Закрыла глаза, стараясь заглушить даже мысль о внутреннем жужжании. Это было невероятно сложно — как не думать о белой обезьяне. Я слышала, как Ланс у входа замирает, его дыхание становится настолько медленным и тихим, что его почти не было слышно.
И тогда снаружи донёсся звук. Не шагов. Скорее, лёгкого шуршания по глине. Кто-то двигался очень осторожно, но уверенно. Потом — пауза. Я представила, как человек на коленях изучает наш след, ведущий к этому гроту.
Сердце заколотилось так громко, что мне показалось, его слышно на весь лес. Я впилась пальцами в влажную глину под собой.
Шуршание возобновилось. Ближе. Ещё ближе. Теперь я различала отдельные шаги. Они подходили прямо к нашему укрытию.
Ланс у входа не шелохнулся. Но я увидела, как его рука медленно, сантиметр за сантиметром, поползла к рукояти кинжала на поясе.
Тень перекрыла тусклый свет, пробивавшийся в щель. Кто-то заглянул внутрь.
В гроте было темно, но свет снаружи, пробиваясь через щель, выхватывал силуэт. Невысокий, коренастый, в капюшоне, накинутом поверх кольчужного подшлемника. Лица не было видно, только тень под капюшоном и кончик короткого лука, который он держал наготове. Он замер, вглядываясь в темноту. Его голова медленно повернулась, осматривая пространство.
Я застыла, не дыша. Я была камнем. Мокрым, вонючим камнем. Ланс рядом был другим камнем. Его неподвижность была абсолютной.
Следопыт простоял так, показалось, целую вечность. Потом он что-то негромко хмыкнул — звук, полный разочарования и досады, — и отошёл от входа. Его шаги зашуршали, удаляясь, сначала чётко, потом всё тише, пока не растворились в общем фоновом шуме леса — шелесте листьев, щебетании птиц.
Мы сидели неподвижно ещё долго после того, как он ушёл. Ланс первым нарушил тишину, но не голосом. Он медленно выдохнул, и это был долгий, сдавленный звук, в котором была и усталость, и облегчение.
— Ушёл, — прошептал он наконец. — Но недалеко. Он знает, что мы где-то здесь. Будет кружить. Надо уходить, пока он ищет на осыпи.
— Как? — моё слово прозвучало хриплым шёпотом.
— Есть путь. Опасный. — Он вылез из грота, огляделся, потом кивнул в сторону, противоположную той, куда ушёл следопыт. — Там, за этим гребнем, есть расселина. Старое русло подземного ручья. Оно выведет нас к реке, в километре отсюда. Но там тесно. И сыро. И, возможно, не только мы там будем рады укрытию.
— Лучше, чем тут сидеть, — сказала я, вылезая и отряхиваясь от липкой глины и вони маскировочной смеси.
— Вот и я так думаю. Пошли.
Мы пробирались вдоль гребня, держась в тени скал, и вскоре Ланс нашёл то, что искал — узкую, почти вертикальную трещину в скале, заросшую папоротником и мхом. Из неё тянуло холодом и запахом сырости.
— Я первый. Держись за мою котомку, если темно. И не отпускай.
Он нырнул в расселину, и я, сделав глубокий вдох, последовала за ним.
Внутри было не просто тесно. Было клаустрофобично. Скалы сжимались с боков так, что порой приходилось поворачиваться боком. Под ногами хлюпала вода неизвестной глубины, а с потолка капало, попадая за воротник. Свет пробивался только сверху, изредка, где расщелина расходилась. Мы двигались почти на ощупь.
Именно поэтому я не сразу поняла, что что-то не так. Сначала это было просто ощущение — лёгкое, едва уловимое движение воздуха позади нас. Не сквозняк. Скорее, будто огромное, мягкое тело осторожно проскользнуло в расщелину следом.
Я обернулась, но в темноте ничего не увидела. Только чёрную щель, уходящую назад.
— Ланс, — прошептала я, дергая его за котомку.
— Что?
— Кто-то… там. Сзади.
Он остановился, прислушался. Несколько секунд была тишина, нарушаемая только каплями. Потом — мягкий, влажный звук. Как будто что-то большое и слизистое отлипло от скалы и переползло на новое место. Где-то очень близко.
Ланс не стал ничего говорить. Он просто резко толкнул меня вперёд.
— Беги. Не оглядывайся. Прямо, пока не увидишь свет!
Он развернулся, став между мной и темнотой, и в его руке блеснуло лезвие кинжала. Но меч в таких условиях был бесполезен.
Я побежала. Вернее, попыталась бежать, спотыкаясь о невидимые камни, ударяясь плечами о выступы. Сзади раздался резкий, отрывистый звук — не крик, а скорее сдавленное ругательство Ланса, смешанное с каким-то чавкающим, булькающим шумом. Пахнуло резкой затхлостью, как из открытого гроба.
Я не обернулась. Я бежала, как меня учили. Вперёд. К свету, который уже виднелся впереди в виде бледного серого пятна. Воды под ногами стало больше, она хлестала по коленям, но я не останавливалась.
Свет становился ярче. Я увидела выход — низкую арку, затянутую корнями и лианами. Сзади шум борьбы стих, сменившись тяжёлым, прерывистым дыханием и звуком волочения чего-то по воде.
Я вывалилась из расщелины на мелководье небольшой лесной речки, споткнулась и упала на колени в ледяную воду. Обернулась.
Из тёмного провала в скале выполз Ланс. Он был с головы до ног покрыт какой-то серой, отвратительной слизью, в которой копошились мелкие, полупрозрачные червячки. В одной руке он сжимал кинжал, по лезвию которого стекала густая, тёмная жидкость. За ним по воде тянулся длинный, бледный, похожий на щупальце отросток, конец которого был отрублен. Оно ещё слабо дёргалось.
Ланс, тяжело дыша, дополз до берега и рухнул на камни. Он отшвырнул кинжал и стал отдирать с себя липкую, вонючую массу.
— Чёртова пещерная пиявка, — выдохнул он, его голос был хриплым от отвращения. — Размером с телёнка. Думала, что я — её обед. Ошиблась.
Я подошла, всё ещё дрожа, и осторожно протянула ему свою, относительно чистую, рукавицу, чтобы вытереть лицо. Он взял её, кивнул в знак благодарности, но не глядя.
— Ты… цел?
— Цел. Просто буду пахнуть неделю, как выгребная яма. И чувствовать на себе эти присоски. — Он содрал с предплечья последний большой куск слизи и швырнул его в реку. — Зато следопыт нас не найдёт. От нашего старого следа теперь пахнет только этим. Он сбит с толку.
Он поднялся, отряхнулся, подобрал кинжал и сполоснул его в воде.
— Ладно, курорт окончен. До реки, которую я имел в виду, теперь рукой подать. Там можно будет отмыться как следует. И, если повезёт, даже переночевать в более цивилизованных условиях.
— Каких? — спросила я, всё ещё не веря, что мы живы.
Он, вытирая лицо моей рукавицей, наконец посмотрел на меня. В его глазах, усталых и раздражённых, мелькнула искорка знакомого мне сухого юмора.
— Увидишь. Это сюрприз. Надеюсь, приятный. После того, как нас чуть не съели дважды за один день, мы его заслужили.